Эльф для цветочницы - Элейн Торн

Всегда. Даже когда его собственное тело горело от желания, даже когда её губы отвечали на его поцелуи с растущей страстью, даже когда её пальцы сжимали его рубаху и притягивали ближе. Он мягко отстранялся, заглядывал в её глаза и спрашивал:

— Всё хорошо?

И она отвечала:

— Да. Всё хорошо.

Но он видел тень. Видел страх, притаившийся в глубине её зрачков. И не давил.

Однажды ночью, лёжа без сна в своей комнате, он думал об этом. О том, что желание — это не только физическое влечение. Это доверие. Это готовность отдать себя другому, зная, что тебя не сломают, не используют, не выбросят. Она была не готова. И он будет ждать столько, сколько потребуется. День. Месяц. Год. Всю жизнь.

Он любил её. Не за тело — хотя её тело, с его мягкими изгибами, веснушками на плечах и руками, пахнущими розами, было для него самым прекрасным в мире. Он любил её за то, как она улыбается, когда думает, что никто не видит. За то, как она разговаривает с цветами, словно они её дети. За то, как она встала между ним и леди Эвелин и сказала «нет». За то, как она дала ему свободу и заплакала, когда он остался.

Ради этого стоило ждать.

Рози чувствовала его ожидание.

Оно было в том, как его руки замирали на её талии, не опускаясь ниже. В том, как он отстранялся первым, даже когда его дыхание сбивалось, а глаза темнели от желания. В том, как он спрашивал «всё хорошо?» — каждый раз, каждый поцелуй, каждое прикосновение. Она была благодарна ему за это. И злилась на себя.

Потому что хотела большего.

Ночью, лёжа в своей спальне и глядя в потолок, она признавалась себе в этом. Она хотела его. Хотела чувствовать его руки везде, хотела просыпаться рядом с ним, хотела того, чего боялась и жаждала одновременно. Но каждый раз, когда его прикосновения становились настойчивее, когда поцелуй углублялся, а его тело прижималось к ней теснее, внутри поднималась паника. Старая, знакомая, липкая. Она видела не Калеба — видела Джеймса. Чувствовала не любовь — чувствовала страх.

И ненавидела себя за это.

Однажды вечером, после особенно долгого поцелуя, который она прервала, отшатнувшись и тяжело дыша, она посмотрела на него с отчаянием.

— Прости, — прошептала она. — Я хочу... я правда хочу. Но что-то внутри...

— Ш-ш-ш, — он прижал палец к её губам. — Не извиняйся. Ты не обязана. Никогда не обязана.

— Но ты...

— Я подожду, — сказал он просто. — Столько, сколько нужно. Ты стоишь того, Рози. Каждую минуту ожидания.

Она уткнулась лицом в его грудь и заплакала — не от горя, от облегчения. От того, что он понимал. От того, что не давил. От того, что любил её такой, какая она есть, со всеми трещинами и страхами.

Он гладил её по спине, шептал что-то успокаивающее на эльфийском — она не понимала слов, но чувствовала их смысл, — и постепенно её дыхание выровнялось

Он поцеловал её в макушку, и они остались сидеть у очага, прижавшись друг к другу, пока свеча не догорела до конца.

Два месяца украденных поцелуев и жарких взглядов. Два месяца тихих вечеров и рабочих будней. Два месяца, в течение которых они учились быть вместе — не как хозяйка и помощник, не как спасительница и спасённый, а как мужчина и женщина, выбравшие друг друга.

Декабрь принёс первый снег. Он выпал ночью, укрыв сад белым одеялом, и утром Розалинда выбежала на крыльцо в одной шали, смеясь, как девчонка. Калеб стоял в дверях и смотрел на неё — на её разрумянившиеся щёки, на снежинки, запутавшиеся в волосах, на то, как она ловит снег ладонями.

— Иди сюда! — крикнула она, оборачиваясь.

Он подошёл, и она бросила в него снежком. Он поймал его одной рукой, усмехнулся и слепил ответный — маленький, аккуратный. Она увернулась, смеясь, и поскользнулась. Он подхватил её раньше, чем она упала, и на мгновение они замерли — её лицо в нескольких дюймах от его, её дыхание облачком пара в холодном воздухе.

— Попалась, — сказал он.

— Попалась, — согласилась она.

И он поцеловал её — прямо там, на заснеженном крыльце, под белым небом декабря. И в этом поцелуе было обещание. Что однажды она будет готова. Что он дождётся. Что всё у них будет хорошо.

"Я никуда не уйду, — ответила она. — Никогда."

День выдался долгим и хлопотным. В лавку заходили один за другим — горожане спешили заказать зимние букеты к празднику Середины Зимы, и Рози едва успевала записывать заказы и принимать плату. Томас носился между лавкой и теплицей, таская горшки с морозостойкими сортами роз, а Калеб работал молча, как всегда, — подрезал стебли для букетов, подбрасывал дрова в печь.

К вечеру, когда Томас ушёл, а Моррис устроился на своём излюбленном месте у очага, Рози почувствовала, как усталость наваливается на плечи свинцовой тяжестью. Они поужинали молча, обмениваясь редкими фразами о прошедшем дне, а потом разошлись по комнатам, как делали это уже много недель.

Но сегодня что-то было иначе.

Лёжа в своей постели, Розалинда смотрела в потолок и не могла уснуть. Она считала трещины по старой привычке — одну, две, три, — но они больше не успокаивали. Перед глазами стояло его лицо. То, как он смотрел на неё сегодня через лавку — поверх головы госпожи Ивонны, поверх букетов и лент. Долгий, тёплый взгляд, от которого у неё перехватило дыхание. То, как его пальцы коснулись её руки, когда они вместе убирали посуду после ужина, — случайно или намеренно, она не знала. То, как он пожелал ей спокойной ночи, и в его голосе было что-то, что она не могла назвать, но чувствовала всем телом.

Она хотела его.

Не просто поцелуев. Не просто объятий на кухне под потрескивание свечи. Она хотела его всего — его тепла, его запаха, его веса на своём теле. Хотела проснуться рядом с ним и увидеть его лицо в утреннем свете. Хотела того, чего боялась и жаждала одновременно.

И сегодня страх отступил.

Рози села в кровати. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но внутри была странная, кристальная ясность. Она больше не хотела ждать. Она хотела его. И она пойдёт к нему. Сейчас.

Она накинула шерстяную шаль поверх ночной рубахи — старой, льняной, — и босиком, чтобы не шуметь, спустилась по лестнице. Половицы холодили ступни, но она почти не замечала этого. В коридоре было темно,