Эльф для цветочницы - Элейн Торн

смеялась и плакала одновременно, уткнувшись в его грудь, и он держал её, чувствуя, как напряжение уходит из её тела. Она была в шоке. Но она была жива. И она смеялась. Это было хорошим знаком.

— Отвези меня домой, — сказала она наконец, отсмеявшись и выплакавшись.

Он кивнул, поднял её на руки и вынес из сарая. Снег падал густыми хлопьями, укрывая землю, площадь, тела в сарае — всё, что случилось этой ночью. Калеб нёс Рози через спящий Миррадин, и она прижималась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, надёжно.

Дома он уложил её в свою постель. Осторожно смыл кровь с её лица, обработал ссадины мазью, закутал в одеяло. Она молчала, но её глаза следили за каждым его движением. Когда он закончил и хотел отойти, она схватила его за руку.

— Останься, — попросила она. — Пожалуйста. Я не хочу быть одна.

Он лёг рядом, поверх одеяла, и она тут же прижалась к нему, свернувшись калачиком. Её дыхание постепенно выравнивалось, тело переставало дрожать. Он гладил её по спине и смотрел в темноту.

Завтра будут вопросы. Возможно, стражники. Возможно, обвинения. Но это завтра. Сегодня она была в безопасности. Сегодня он сделал то, что должен был сделать. И не жалел.

— Я люблю тебя, — прошептала она в полусне.

— Я люблю тебя, — ответил он.

За окном падал снег, заметая следы, двое людей, прошедших через ад и нашедших друг друга, спали вместе. И ничто больше не могло им угрожать.

Ничто.

" Позаботься о розах."

Их разбудил стук в дверь.

Громкий, требовательный, не предвещающий ничего хорошего. Рози вздрогнула и села в кровати, сонно моргая. За окном едва брезжил серый рассвет, снег всё ещё падал — густой, неспешный, укрывающий город белым саваном.

Калеб уже встал. Он натягивал рубаху, и его лицо было спокойным, почти отстранённым. Словно он знал, что этот стук придёт. Словно ждал его.

— Оставайся здесь, — сказал он тихо.

— Нет, — Рози вскочила, накинула шаль поверх ночной рубахи. — Я с тобой.

Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, — но спорить не стал. Вместе они вышли в коридор. Калеб отпер входную дверь.

На крыльце стояли четверо стражников. Высокие, в кожаных доспехах с гербом Миррадина — серебряная башня на зелёном поле. У двоих в руках были алебарды, у третьего — арбалет. Четвёртый, судя по нашивкам, был капитаном — немолодой, с седыми висками и усталыми глазами, которые повидали слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

— Эльф Калеб, бывший раб, — произнёс капитан ровным, безэмоциональным голосом. — Вы обвиняетесь в убийстве Гарета Таннера и Брана Хольта. Вы пойдёте с нами.

Рози шагнула вперёд, заслоняя Калеба собой.

— Он защищал меня! — её голос дрожал, но не срывался. — Эти люди похитили меня, они пытались... они собирались...

— Госпожа Майер, — перебил капитан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Мы знаем, мы видели... следы борьбы... тела. Вы дадите показания. Но он должен пойти с нами. Таков закон.

Калеб мягко отодвинул её в сторону.

— Всё хорошо, — сказал он тихо, глядя только на неё. — Я пойду с ними. Позаботься о розах.

— Калеб...

— Позаботься о розах, — повторил он, и в его глазах была просьба. Не о цветах. О ней. Чтобы она держалась. Чтобы была сильной.

Она кивнула, не в силах говорить. Стражники надели на него кандалы — тяжёлые, железные, такие же, как в день, когда она впервые увидела его на рынке в Миррадине. Он не сопротивлялся. Только посмотрел на свои запястья с холодным, отстранённым узнаванием — словно старый враг вернулся, чтобы поприветствовать его.

Его увели. Рози стояла на крыльце, в одной шали, под падающим снегом, и смотрела, как его фигура удаляется по белой улице — высокая, прямая, несломленная.

Потом она вернулась в дом, села на пол в прихожей и заплакала.

Суд состоялся через три дня.

За это время Рози почти не спала. Она ходила в мэрию, давала показания, отвечала на одни и те же вопросы снова и снова. Да, они похитили её. Да, они собирались изнасиловать. Да, Калеб убил их, защищая её. Нет, она не просила его об этом. Нет, она не жалеет, что он это сделал.

Томас не отходил от неё ни на шаг. Он приносил еду, которую она не ела, заваривал чай, который остывал нетронутым, и молча сидел рядом, когда она просто смотрела в стену. Моррис тёрся о её ноги и мурчал, но даже его мурчание не пробивалось сквозь пелену тревоги.

Калеба держали в городской тюрьме — каменном мешке при мэрии. Ей разрешили одно посещение. Он выглядел усталым, но спокойным. Кандалы натёрли запястья до крови, и она смотрела на эти раны, чувствуя, как сердце разрывается от боли и бессилия.

— Всё будет хорошо, — сказал он ей через решётку.

— Я не могу думать ни о чем, даже о цветах, когда ты здесь, — ответила она, сжимая прутья.

— Цветы не виноваты, — он чуть улыбнулся — та самая редкая улыбка, от которой у неё всегда теплело в груди.

Зал суда был полон.

Казалось, весь Миррадин пришёл посмотреть на процесс. Торговцы, ремесленники, домохозяйки, даже сестра Лианна из храма — все сидели на деревянных скамьях, перешёптываясь и качая головами. В первом ряду, отдельно от всех, сидел отец Гарета — грузный мужчина с красным лицом и злыми, заплывшими глазами. Он смотрел на Калеба с неприкрытой ненавистью и время от времени выкрикивал проклятия, которые судья — сухой, желчный старик в парике — пресекал ударами молотка.

Калеб стоял за деревянным барьером. Кандалы с него сняли, но запястья всё ещё были обмотаны грязными бинтами. Он стоял прямо, глядя перед собой, и его лицо было непроницаемым. Только Рози, сидевшая в первом ряду с Томасом по одну сторону и госпожой Ивонной по другую, видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край барьера.

Она давала показания первой. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить чётко и громко, чтобы слышали все. Она рассказала всё — о преследованиях, о подарках, которые она не принимала, о том, как Гарет и Бран приходили в лавку и угрожали. О ярмарке. О похищении. О сарае. О том, что они собирались сделать.

— Он спас меня, — закончила она, глядя прямо на судью. — Если бы не он, я была бы мертва. Или сломлена. Он защитил меня, как защищают тех, кого любят. Это не убийство. Это справедливость.

По залу пробежал ропот. Судья стукнул молотком.

Потом