Эльф для цветочницы - Элейн Торн

Калеб остановился. Они смотрели друг на друга — двое мужчин, разделённых годами боли, лжи и рабства.

— Зачем? — спросил Калеб. Одно слово, но в нём было всё.

Элиан сглотнул.

— Потому что ты мой брат, — ответил он хрипло. — Что бы ни случилось между нами... ты мой брат. Я не мог позволить, чтобы тебя судили как раба. Как вещь. Ты — Калеборн Элландил. Ты имеешь право говорить. Имеешь право защищать себя. Имеешь право на всё, что у тебя отняли. Я не могу вернуть тебе годы. Но я мог дать тебе это. Голос.

— Тарион? — спросил Калеб.

— Умер от лихорадки три года назад, — сказал Элиан.

Калеб молчал. Долго. Потом он медленно кивнул — не прощая, но признавая.

— Спасибо, — сказал он. — За это.

Больше ничего. Он взял Рози за руку и пошёл прочь, вниз по заснеженной улице, к дому. Элиан остался стоять у мэрии, глядя им вслед.

Он не окликнул их. И Калеб не обернулся.

Дома их ждали Моррис, холодный очаг и тишина. Рози растопила огонь, поставила чайник, а Калеб сидел за столом и смотрел на свои руки — без кандалов, без бинтов, просто руки. Она подошла и села рядом, положив голову ему на плечо.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо.

— О том, что завтра нужно полить розы, — ответил он. — И проверить отопление в теплице. И заказать новые горшки. И...

Она рассмеялась и ткнула его локтем в бок.

— Я серьёзно.

Он повернулся и посмотрел на неё. В его светлых глазах отражался огонь очага.

— Я думаю о том, что впервые в жизни мой голос что-то значил, — сказал он. — Не на арене. Не перед хозяином. Не в цепях. А там, в зале суда, перед людьми, которые решали мою судьбу. И я говорил. И меня слушали. И это... это странно. И хорошо.

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала — нежно, долго, обещая.

— Твой голос всегда что-то значит, — прошептала она. — Для меня. Всегда.

— Для тебя, — согласился он. — Этого достаточно.

Был тихий февральский день, один из тех, когда зима уже начинает сдавать позиции, но ещё цепляется за город робкими морозами и серебристым инеем по утрам. Розалинда работала в лавке — перебирала засушенные лепестки для саше, когда в дверь постучали. Не требовательно, как стражники в то утро, а вежливо, почти робко.

На пороге стоял посыльный — молодой паренёк в дорожном плаще, с сумкой через плечо. Он протянул ей конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный сургучом с гербом, которого она не знала: серебряная роза на лазурном поле, увенчанная короной из звёзд.

— Господину Калеборну Элландилу, — произнёс посыльный, старательно выговаривая имя. — Лично в руки.

Розалинда взяла конверт. Он был тяжёлым, и от него пахло чем-то далёким — не то горными травами, не то холодным ветром. Севером.

— Я передам, — сказала она.

Она нашла Калеба в теплице. Он стоял на коленях перед кустом роз и осторожно рыхлил землю вокруг корней. Солнечный свет, проходя сквозь запотевшие стёкла, падал на его волосы, делая их почти белыми. Он работал сосредоточенно, но когда она вошла, поднял голову и улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой у неё до сих пор теплело в груди.

— Тебе письмо, — сказала она, протягивая конверт. — С гербом.

Улыбка исчезла. Он взял конверт, посмотрел на печать, и его лицо стало непроницаемым.

— Это герб Элландилов, — сказал он глухо. — Серебряная роза. Мать всегда говорила, что это в честь садов, которые растут в княжестве.

Он не открывал письмо. Просто держал его, глядя на печать, словно та могла обжечь.

— Хочешь, я побуду с тобой? — спросила Розалинда тихо.

Он кивнул. Она села рядом, прямо на деревянный ящик с рассадой, и взяла его свободную руку в свою. Его пальцы были холодными, несмотря на тепло теплицы.

Калеб сломал печать.

Письмо было коротким. Розалинда не читала — она смотрела на его лицо, пока его глаза бегали по строкам. Сначала — напряжение. Потом — недоверие. Потом — что-то, от чего его губы дрогнули, а в глазах заблестело.

Он прочитал письмо дважды, потом молча протянул ей.

«Мой сын.

Я узнал, что ты жив. Мне сказал Элиан. Он вернулся с юга и не мог больше молчать. Я не спрашиваю, как ты выжил и где был все эти годы. Я не спрашиваю, почему ты не вернулся. Я знаю только одно: мой сын, которого я считал мёртвым, жив.

Жди меня. Я буду в Миррадине через неделю после этого письма.

Твой отец,

Келеборн Элландил»

Розалинда подняла глаза. Калеб смотрел в одну точку, и его лицо было растерянным — как у ребёнка, который не знает, радоваться ему или плакать.

— Он едет сюда, — сказал он. — Мой отец. Через неделю.

— Ты хочешь его видеть?

Он долго молчал. Потом посмотрел на неё, и в его глазах была такая буря, что у неё перехватило дыхание.

— Я не знаю, — ответил он честно. — Я думал о нём все эти годы. В кандалах, на арене, в клетке. Я представлял, как однажды вернусь, как он посмотрит на меня и... и что? Простит? Примет? Я не тот мальчик, которого он помнит, Розалинда. Я убивал. Я был рабом. Я...

Она прижала палец к его губам.

— Ты — его сын, — сказала она твёрдо. — И он едет к тебе. Через всё королевство. Старый человек, который потерял сына и вдруг узнал, что он жив. Что бы ни случилось за эти годы, он хочет тебя видеть. Это уже ответ.

Калеб закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Они сидели так долго, в тишине теплицы, среди запаха влажной земли и роз.

— Я боюсь, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она. — Я буду рядом.

Неделя тянулась бесконечно.

Калеб стал рассеянным. Он работал в теплице, но часто замирал, глядя в одну точку, и секатор повисал в его руке. Розалинда не тревожила его расспросами — просто была рядом, касалась его плеча, когда проходила мимо, оставляла кружку горячего отвара на краю грядки. Томас, почувствовав напряжение, старался не шуметь и брал на себя больше работы в лавке.

По вечерам они сидели у очага, и Калеб рассказывал. Впервые — подробно, не скупыми фразами, а целыми историями. О замке у подножия Серебряных гор, где летом не тает снег на вершинах. О матери, леди Ириэль, которая учила его слушать ветер и