Пара Нага - Аллегра Роуз

без обостренных чувств. То, что я обнаруживаю во время этих несанкционированных вылазок, систематически разрушает благородный нарратив о борцах за свободу, который я всегда ассоциировала с силами Сопротивления.

В первой же лаборатории, куда я проскальзываю, стоят ряды контейнеров с образцами тканей. От этикеток у меня стынет кровь: «Эмбриональная ткань нага», «Регенерация чешуи детеныша», «Извлечение ядовитой железы — молодой самец». Это не образцы, собранные после естественной смерти или по медицинской необходимости — это трофеи, добытые с убитых.

В другой секции я нахожу биологическое оружие, находящееся в стадии разработки. Не защитные меры, а наступательные составы, специально нацеленные на репродуктивную систему нагов. Одно из соединений имеет маркировку «Стерилизатор кладки» — оно предназначено для того, чтобы сделать яйца нежизнеспособными, причинив при этом максимальные мучения матери. Другое носит клиническое название «Нейронный разрушитель для детенышей», который, как поясняют сопроводительные записки, вызывает паралич и медленную смерть у потомства нагов, еще не достигшего достаточной зрелости для выработки иммунитета.

Мои руки дрожат, пока я тщательно запоминаю некоторые формулы. Не для того, чтобы воссоздать их, а чтобы понять, что может быть применено против нагов — против Неззара. Знание равносильно выживанию, а в данный момент я нахожусь на вражеской территории.

Пропагандистские материалы, вывешенные в местах общего пользования, раскрывают идеологию фракции Пуристов, лежащую в основе этой ветви Сопротивления. Плакаты изображают гибридное потомство как чудовищных мерзостей, их черты преувеличены до гротескных карикатур. Одно изображение вызывает у меня особую тошноту — стилизованный рисунок человеческой женщины, рожающей змееподобных существ, которые пожирают ее изнутри. Подпись гласит: «Будущее, которого они для нас хотят».

То самое будущее, которое росло внутри меня. То самое будущее, которое было жестоко отнято.

Больше всего тревожат коллекции трофеев, которые хранят высокопоставленные члены Сопротивления. За стеклом, подсвеченные как музейные экспонаты: переливающаяся чешуя, снятая с нагов разных возрастов; клыки, вырванные у еще не полностью сформировавшихся детенышей; законсервированные репродуктивные органы, выставленные с клиническими пометками о размере и способности вырабатывать яд. Каждый образец снабжен этикеткой с именем коллекционера и датой «приобретения», документирующей охотничьи трофеи.

Я сохраняю выражение нейтрального интереса, когда за мной наблюдают, кивая в нужные моменты во время идеологических сессий, на посещении которых настаивает Рид. Внутри меня что-то фундаментально изменилось. Сопротивление, которое я когда-то идеализировала, теперь кажется таким же экстремистским, как и силы Праймов, которым они противостоят — возможно, даже более, учитывая их готовность атаковать самых уязвимых.

Собрав достаточно улик, чтобы оправдать конфронтацию, я подхожу к Риду в его личной лаборатории, пока он работает над тем, что эвфемистически называет «агентами контроля видов».

— Вы убивали детей во время моей эвакуации, — заявляю я без предисловий.

Рид не отрывает взгляда от микроскопа.

— Мы нейтрализовали три угрозы в виде молодняка, прилегающего к маршруту эвакуации.

— Они были детьми.

— Они были развивающимися монстрами. — Теперь он встречается со мной взглядом; его выражение лица настолько клинически отстраненно, что внезапно кажется более чуждым, чем когда-либо казались нечеловеческие черты Неззара. — Хороший наг — мертвый наг. Особенно молодые, пока они не вошли в полную силу.

От его небрежного обсуждения детоубийства по моим венам разливается лед.

— Это были живые существа под защитой Неззара.

— Защитой. — Рид усмехается. — Так ты это называешь, когда он взял тебя силой? Когда он накачивал тебя ядом, пока ты не потеряла способность здраво мыслить? Когда он обрюхатил тебя этой мерзостью?

Каждое слово бьет как физический удар, не потому, что они точны, а потому, что они до крайности упрощены. Да, Неззар присвоил меня без согласия. Да, его яд вызвал зависимость. Но между нами возникло что-то еще — что-то сложное и безымянное, что выходило за рамки простого нарратива о пленении, за который цепляется Рид.

— Вы разрабатываете оружие, специально созданное для причинения максимальных страданий, — парирую я, указывая на его работу. — Чем это делает вас лучше?

— Мы боремся за выживание человечества. — Голос Рида приобретает заученные нотки человека, цитирующего доктрину. — Каждый уничтоженный наг повышает шансы нашего вида. Каждый предотвращенный гибрид сохраняет генетическую чистоту человека.

— Генетическую чистоту, — повторяю я, и эти слова горчат на языке. — Это пугающе похоже на идеологии, которые оправдывали зверства до Завоевания.

Лицо Рида каменеет.

— Твоя точка зрения была искажена длительным воздействием яда. Как только твой организм полностью очистится, ты признаешь необходимость наших методов.

— И необходимость убийства моего ребенка?

— Это был не ребенок. — Его голос падает до чего-то холодного и окончательного. — Это было биологическое вторжение, которое пожрало бы тебя изнутри. Мы спасли тебя, Лира. В конце концов ты будешь благодарна.

Осознание кристаллизуется с разрушительной ясностью: меня не спасли, а просто передали от одного похитителя к другому, с иными мотивами. По крайней мере, Неззар ценил мои исследования и никогда не скрывал своих намерений за фальшивой моралью. Его присвоение было честным в своей хищнической природе; «спасение» Рида завернуто в самодовольное превосходство человека, которое почему-то кажется еще большим насилием.

Я отступаю в видимое согласие, послушно кивая, пока Рид излагает планы использования моих познаний в ботанике для разработки более эффективного биологического оружия против нагов.

— Твое понимание их физиологии беспрецедентно, — объясняет он, и в его голосе появляется возбуждение. — В сочетании с твоим химическим опытом, мы могли бы разработать соединения, которые бы полностью уничтожили их репродуктивную способность.

Другими словами, геноцид. Замаскированный под сопротивление.

Лежа той ночью без сна, пока мое тело все еще борется с ломкой, которую лечение Рида едва ли снимает, я ловлю себя на том, что переоцениваю свою ситуацию с той же аналитической отстраненностью, которую когда-то применяла к сложным ботаническим формулам. Зависимость от яда остается самой насущной проблемой — связь с Неззаром, которая слабеет с каждым днем, но все еще сохраняется. Схемы безопасности комплекса Сопротивления становятся все более знакомыми, а их уязвимости — очевидными для моих тренированных навыков наблюдения.

Самое важное — это фундаментальное непонимание Ридом моей природы. Он видит во мне жертву, нуждающуюся в спасении, а затем в реабилитации. Он не понимает, что та же самая адаптивность, которая позволила моему телу принять яд Неззара, теперь может быть применена для выживания — и, в конечном итоге, побега — из этого нового плена.

Я кладу руку на свой пустой живот, оплакивая то, что было потеряно, и одновременно оценивая то, что все еще возможно. Мир остается досадно тусклым без обостренных чувств, но мои мысли становятся яснее. И в этой проступающей ясности выделяется одна истина: ни Праймы, ни Пуристы не предлагают истинной свободы. Единственный путь вперед находится в моих собственных руках.

Что бы ни случилось дальше,