За раскатами грома - Мария Горная

Я закрыла глаза.

— Шесть лет. Шесть долгих лет я была уверена, что все так, как я хочу. А оказывается, все вновь была под контролем других, но только не меня.

— Контроль не спасает от боли, — тихо сказала она. — Он спасает только от жизни.

Опустив свою голову на плечо близкого и дорогого мне человека, я просто закрыла глаза. Мы долго молчали, только изредка наши руки по очереди поднимались к щекам, чтобы убрать слезы облегчения.

Через достаточно длительное время, мы спустились вниз, Паша сидел за столом в тусклом свете комнатной лампы и что-то нахмурено печатал в телефоне. Услышав наши шаги, он отложил гаджет и поспешно встал с места, направляясь в нашу сторону. Ника вновь кинула взгляд на Громова присматриваясь. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне спокойно. Не легко — спокойно.

— Мне пора, — сказала она. — И да… — она посмотрела на мужчину рядом. — Я тебе не доверяю. Но сегодня — спасибо.

— Это нормально, — ответил он. — Я бы тоже не доверял.

Она обняла меня крепко.

— Напиши мне, как снова сможешь выйти на всязь — сказала она.

— Напишу – ответила я еще сильнее прижав к себе подругу.

Когда ворота закрылись за её спиной, а в далеке раздался гул заведенного автомобиля, я осталась стоять в темноте. Паша подошёл рядом.

— Ты злишься? — спросил он.

— Нет, — покачала я головой. — Я перевариваю.

Он кивнул.

— Я рядом, — сказал он. — Без условий.

Красные огни машины Ники исчезли за поворотом, и участок снова погрузился в темноту. Фонари по периметру давали мягкий, рассеянный свет, но за ним начиналась ночь — густая, живая, без города и посторонних звуков.

Я осталась стоять на крыльце. Не потому что не знала, куда идти. А потому что впервые за долгое время не понимала, что я сейчас чувствую.

Не было привычного облегчения. Не было эйфории. Было странное, вязкое состояние, когда внутри много всего, но ни одну эмоцию нельзя назвать главной.

Паша стоял рядом. Не слишком близко. Не слишком далеко. Он не трогал меня, не задавал вопросов — просто был. И от этого почему-то становилось тяжелее, чем если бы он начал говорить.

— Хочешь зайти? — спросил он спокойно.

Я кивнула.

Мы вошли в дом. Он закрыл дверь, проверил замок, выключил часть света, оставив только тёплую подсветку в гостиной. Дом сразу стал другим — не большим, не чужим, а просто тихим.

Я сняла обувь и поймала себя на том, что двигаюсь слишком аккуратно, будто боюсь нарушить хрупкое равновесие.

— Ты голодная? — спросил он.

— Немного, — ответила я честно. — Но сейчас это не главное.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Тогда что главное?

Я замялась.

— Я не знаю, — сказала я. — И это меня бесит.

Он кивнул, принимая.

— Тогда давай без «надо». Я доделаю ужин. Ты можешь… — он на секунду задумался, — побыть где хочешь. Или просто посидеть.

— Ты не хочешь поговорить? — спросила я.

— Хочу, — ответил он сразу. — Но не тогда, когда ты ещё внутри разговора с Никой.

Я удивлённо подняла на него глаза.

— Ты это чувствуешь?

— Я это вижу, — сказал он спокойно. — У тебя плечи до сих пор подняты.

Я опустила взгляд и только тогда заметила, как сильно напряжена.

— Ладно, — выдохнула я. — Я… приду в себя.

Он ушёл на кухню, а я осталась в гостиной. Села на край дивана и уставилась в пространство перед собой. В доме было слишком тихо, и эта тишина вытаскивала наружу мысли, которые я обычно гнала.

Я сама это начала.

Я сама захотела.

И теперь не могу спрятаться за «так вышло».

Это пугало.

Я встала и прошлась по комнате. Пальцы скользили по спинке дивана, по холодному стеклу окна. За ним — ночь. Глубокая, тёмная, будто мир сузился до этого дома.

Из кухни доносились звуки — вода, посуда, нож по разделочной доске. Обычные, земные звуки, которые почему-то успокаивали.

Я подошла к дверному проёму и остановилась, наблюдая за ним.

Паша стоял у плиты, сосредоточенный, в простой чёрной футболке, с закатанными рукавами. Его движения были точными, выверенными. В этом не было показухи — он просто делал то, что умел.

— Ты всегда готовишь, когда не знаешь, что сказать? — спросила я.

Он не обернулся сразу.

— Когда слова могут навредить — да.

Я прислонилась к косяку.

— Ты не жалеешь? — спросила я тихо.

Он повернулся ко мне.

— О чём именно?

— О том, что написал Нике. О том, что привёз меня сюда. О нас… — я запнулась. — О том, что случилось по дороге.

Он несколько секунд смотрел на меня, будто взвешивая ответ.

— Нет, — сказал он наконец. — Но я понимаю, что тебе сейчас непросто.

— Ты слишком всё понимаешь, — пробормотала я.

— Это профессиональная деформация, — усмехнулся он. — И жизненный опыт.

Я помолчала.

— Ты не боялся, что она устроит скандал? — спросила я.

— Боялся, — честно ответил он. — Но больше я боялся, что ты замкнёшься. А с этим я уже сталкивался.

Я подошла ближе и села за стол.

— Ты не должен был брать на себя это решение.

— Я и не брал, — спокойно сказал он. — Я дал тебе выбор. Ты могла разозлиться, уехать. Ты осталась.

— Потому что я устала убегать, — тихо сказала я.

Он ничего не ответил. Только поставил передо мной тарелку с ароматной пастой.

— Ешь.

Мы ужинали молча. Не потому что было неловко, а потому что слова действительно могли всё испортить. Я ела медленно, почти машинально, прислушиваясь к себе.

Тело постепенно отпускало напряжение. Мысли становились менее острыми, но от этого не исчезали.

— Паша, — сказала я, когда тарелка опустела.

— М?

— Ты понимаешь, что я сейчас не могу дать тебе ничего определённого?

Он кивнул.

— Я и не жду.

— Я могу в какой-то момент испугаться и закрыть.

- Я могу быть резкой. Неприятной.

— Уже заметил.

Я усмехнулась.

— Тогда зачем тебе это?

Он отставил чашку и посмотрел на меня прямо.

— Потому что ты честная,