Во власти греха 2 - Ния Экс

городе, куда отца отправили в очередную командировку. Мама подбежала, что-то спрашивала меня, но я не могла говорить. Голос пропал. Остался только хрип. Я просто смотрела в одну точку и чувствовала, как мир рушится. Не по кирпичику — весь сразу. Как карточный домик, на который сильно дунули, разбивая всю конструкцию в пыль.

Я не была на похоронах. Не могла. Морально — не могла представить Греховного в гробу. Физически — мы были на другом конце страны, отец не мог взять отпуск, а лететь одной у меня не хватило сил. Я слабачка. Я побоялась. Да и родители меня не пускали, уповая, что я наложу на себя руки без присмотра. Вадим сказал, что всё устроил, что он позаботится о прощании. Что Демьяну бы не понравилось, если бы я приехала и рухнула в обморок. Я поверила ему. Я тогда верила всему, потому что боль напрочь затмевала разум.

Я не плакала тогда. Я словно окаменела. И только спустя полгода, когда мы ненадолго вернулись домой, когда я зашла в свою комнату и увидела его футболку Левайс, которую забыла вернуть, — меня прорвало. Я рыдала в подушку так, что мама хотела вызвать скорую. Я кричала его имя в пустоту, но ответом была лишь тишина. Никто и ничто не вернет моего любимого мальчика.

Вадим звонил практически каждый день. Сначала — чтобы поддержать. Потом — просто чтобы поговорить. Он рассказывал о своих делах, о том, как разобрал вещи Демьяна, как отнёс цветы на автостраду, туда, где это случилось. Вадим не давал мне утонуть в горе. Он был рядом. На расстоянии тысяч километров — но рядом. Мы переписывались. Созванивались. Иногда я ловила себя на мысли, что жду его звонка больше, чем чьего-либо ещё. И мне становилось жгуче стыдно. Потому что я всё ещё любила Демьяна. И потому что Вадим был его братом. Его тенью. Его голосом.

А теперь он прилетел ко мне. Сказал, что хочет увидеть, как я живу, что соскучился. Что ему нужно поговорить со мной лично. Я согласилась на свою голову. И вот сижу в аэропорту, сжимаю в руках стаканчик кофе, который давно остыл, и смотрю на дверь, откуда должны появиться прибывшие немногочисленные пассажиры.

Он выходит первым. Я узнаю его сразу — высокая фигура, знакомая походка, татуировки, которые я помню наизусть. Но он другой. Возмужал, что ли. Другая стрижка, похожая на Демьяновскую. В плечах шире, лицо жёстче, в глазах — какая-то новая глубина. Вадим не улыбается своей озорной улыбкой. Он смотрит на меня серьёзно, идёт быстрым шагом, и я встаю, не помня себя.

— Софушка, — брюнет останавливается передо мной, смотрит сверху вниз, и я вижу, как слегка дрожат его губы. — Ты не изменилась.

— Я не согласна, — отвечаю я, и голос срывается. — Я изменилась. Очень, Вадим.

Он молчит секунду, потом протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Жест такой знакомый, словно это Греховный коснулся меня. У меня перехватывает дыхание.

— Ты права, — говорит парень тихо. — Изменилась. Повзрослела. Стала какой-то… важной. Как будто внутри тебя теперь что-то тяжёлое. И красивое одновременно.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть на него. Слишком больно. Слишком напоминает о моей потери.

— Пойдём, — говорю я. — Я заказала столик в кафе. Ты, наверное, голодный с дороги.

— Не то слово, — Вадим улыбается, и в этой улыбке на секунду проскальзывает что-то от прежнего Вадима — озорного, лёгкого, беззаботного. — Я три часа в самолёте думал только о твоих пирожках.

— Пирожках?

— Ну, с вишней. Ты же пекла на днях? Я помню, ты говорила, что научилась.

— Научилась, — я невольно улыбаюсь. — Но пирожки дома. В кафе будем пить кофе и есть безвкусные круассаны.

— Тоже вариант, — он подхватывает небольшой чемодан и идёт рядом.

Мы выходим из зоны прилёта, и я чувствую на себе его взгляд. Он смотрит на меня не так, как раньше. Не как на девушку брата. Не как на подругу. Как-то иначе. Теплее. Глубже. И это пугает.

* * *

В кафе мы садимся у окна. За стеклом — серое небо, редкие капли дождя, люди с чемоданами и баулами, которые куда-то спешат. Вадим заказывает эспрессо и круассан, я — зелёный чай, который так и не допиваю.

— Рассказывай, — он откидывается на спинку стула. — Как ты?

— Нормально, — я кручу в руках чайную ложку. — Перевелась в местный институт. Учусь. Работаю. Помогаю маме.

— А в личной жизни?

— Вадим, — я поднимаю на него глаза. — Не начинай, прошу.

— Что? — он делает вид, что не понимает. — Я просто спросил. Мы же друзья. Я имею право знать, с кем куролесит моя подружаня.

— В личной жизни — пусто, — резко отвечаю я. — Не думаю, что я скоро оклемаюсь и найду себе кого-нибудь.

Брат Демьяна молчит, рассматривает меня. Потом накрывает мою ладонь своей. Я чувствую его тепло — такое знакомое и такое чужое одновременно. Я отдёргиваю руку. Слишком быстро. Слишком резко. Не хочу обижать его, и не хочу ему лгать, давая надежду.

— Прости, — говорю я, смотря в окно. — Я не могу.

— Ты его ещё не забыла? — спрашивает он, и в его голосе нет осуждения. Только боль разочарования. Такая же, как у меня.

— Нет, Вадим, — я чувствую, как к горлу подступают слёзы. — Я до сих пор так люблю его... Иногда мне даже мерещится его силуэт в толпе прохожих. Я чувствую его духи — на улице, в метро, в пустой комнате. И мне кажется, что он жив… Я чувствую, что он жив. Я, наверное, сошла с ума в ту роковую ночь.

— Сонь, — он тянется ко мне, но я отодвигаюсь. — Перестань цепляться за прошлое, милая. Ты молодая красивая девушка, у тебя всё впереди. Новые встречи, новые чувства. Демьян бы не хотел, чтобы ты хоронила себя заживо.

— Ты не знаешь, чего бы он хотел, — я вытираю слезу, которая всё-таки непроизвольно скатилась по щеке. — Никто не знает. Его нет. А я осталась. И я не могу просто взять и забыть его. Не могу перечеркнуть то, что было. Он был частью меня. Самой важной частью. И теперь эта часть умерла. А я — нет. И я не знаю, как с этим жить.

Вадим молчит. Отпивает кофе, смотрит в окно с выражением лица крайнего сожаления. Я вижу, как напряжены его плечи, как он сжимает чашку. Словно он хочет сказать что-то важное, но не решается.

— Я тоже скучаю по нему, — говорит он наконец, и я разочарованно выдыхаю. — Каждый день. Каждую ночь. Иногда мне