Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

— Это я, — выдыхаю я. Не вопрос, а утверждение.

— Да.

Я поворачиваюсь к нему. Во мне просыпается смелость, которой я от себя не ожидала.

— Вы рисовали, пока я сидела рядом, а я и не заметила?

— Нет. По памяти. На следующий день в мастерской.

Я слегка приподнимаю бровь.

— У вас такая феноменальная память на случайных прохожих?

Роман смотрит мне прямо в глаза.

— Вы не случайны.

Мое сердце пропускает удар. Я заправляю выбившуюся прядь за ухо — этот жест выдает мое смущение.

— Почему я?

Роман переводит взгляд с меня на портрет.

— Потому что на вашем лице — целая история. И… она мне интересна.

Я стою перед этим рисунком и думаю обо всех мужчинах, которые за последние недели выносили мне вердикты. Кирилл увидел в ней функцию и закопанную женщину. Артем — умную мамочку, которая разгадает ребус и оплатит счет. Максим — энергию жертвы для своих вебинаров. Денис — удобную жилетку. Владлен — добычу. Все они видели что-то свое, и в каждом диагнозе была доля правды. Но никто не сказал «история». Не проблема. Не потенциал. Не материал. Не ресурс. История. Что-то, что не нужно исправлять, продавать или использовать по назначению. Что-то, что можно просто бережно хранить и читать.

Я снова смотрю на карандашные штрихи. Женское кокетство требует комплимента, и я не удерживаюсь, произнося с легкой горечью:

— Я здесь не красивая.

Роман поворачивается ко мне, на его лице нет дежурной вежливости.

— Я рисовал не красивую.

Слова звучат так прямо, что я теряюсь.

— А какую?

— Настоящую. Насколько я успел разглядеть.

Ответ прост. Без попыток польстить, без желания сгладить углы. И от этой пугающей честности у меня почему-то щиплет глаза. На рисунке я не глянцевая красавица, и это в тысячу раз важнее. Красивой меня пытались сделать красное платье с вишенками, помада и правильное освещение в ресторане. А здесь я настоящая: уставшая, сосредоточенная, живая. Я впервые смотрю в лицо человека, которому не нужно срочно становиться лучше, чтобы заслужить право на существование.

— Можете забрать, если хотите, — негромко говорит Роман, нарушая повисшую тишину. — Или я напишу полноценный портрет маслом… Когда мы узнаем друг друга получше.

Слово «когда» звучит как твердое обещание. Не «если».

— Чтобы рисовать, вам не нужна биография? — тихо спрашиваю я.

— Иногда достаточно увидеть, что человек находится в моменте. Сейчас люди редко находятся в моменте. В основном они бегут.

Присутствует. Я всю жизнь отчаянно стремилась быть полезной, но не уверена, что хотя бы один день по-настоящему присутствовала в своей жизни.

Мы медленно идем дальше. Напряжение спадает, уступая место легкости. Рома рассказывает о пленэре. О том, что свет меняется каждые пять минут и нужно успеть поймать именно этот луч. О том, что лучшие работы получаются не тогда, когда ты судорожно вымеряешь пропорции, а когда перестаешь бояться испортить холст.

— Это очень сложно, — говорю я, улыбаясь. — Перестать контролировать процесс.

— Только для тех, кто привык думать, что если отпустить вожжи, то все тут же развалится, — отвечает Роман, пряча руки в карманы джинсов.

Я смотрю на него прищурившись.

— Откуда вы знаете, что я так думаю?

Рома пожимает одним плечом. В его глазах пляшут смешинки.

— Профессиональная деформация. Я смотрю на людей.

— И что вы видите?

— Не всегда то, что они так старательно пытаются показать. Вот, например, я вижу, что строгий главный бухгалтер сейчас очень хочет улыбнуться, но почему-то сдерживается.

Я не удержалась и рассмеялась. Звонко, открыто. Я могла бы испугаться его проницательности. После Кирилла я бы замкнулась. Но в Романе нет агрессивного напора. Он не вскрывает человека скальпелем, чтобы доказать свою власть. Он смотрит так, как художник смотрит на закатное солнце: внимательно, бережно, не требуя, чтобы свет объяснил, почему он именно такой.

Когда мы выходим из галереи, на улице уже совсем темно. Февральский воздух все еще обжигает холодом, но он стал заметно мягче. Где-то вдалеке со разогретой за день крыши звонко капает талая вода. Мы останавливаемся у крыльца.

— Возьмите портрет, — говорит Роман.

— Вы отдадите его просто так? — я чуть наклоняю голову, глядя на него снизу вверх.

— Конечно. Он ваш. Вы его соавтор.

Рома достает рисунок и заворачивает его в плотную крафт-бумагу. Аккуратно, бережно перевязывает грубой бечевкой. Его пальцы двигаются уверенно, со знанием дела. Я забираю сверток. Держу его двумя руками, как что-то невероятно хрупкое, хотя это всего лишь кусок картона и грифель.

Домой я иду пешком. Ветер играет моими распущенными волосами. В руках у меня пакет, в котором нет ни покупки по акции, ни чека с НДС, ни какой-либо практической пользы. Только рисунок. Это первый предмет за всю мою долгую, длившуюся тридцать три года жизнь, который был создан не потому, что я кому-то помогла, за что-то заплатила, пригодилась или стала удобной. Кто-то просто увидел меня. Оставил для меня место. И создал из этого чистую, живую линию.

Дома я разворачиваю рисунок и некоторое время просто держу. Потом вешаю над аквариумом. Дебет, Кредит и Сальдо плавают внизу. Женщина в профиле смотрит на воду сверху. Получается странная композиция: мои рыбки и я, нарисованная человеком, который назвал мои глаза теплыми. Я стою между ними. Быть увиденной оказалось страшнее, чем быть оцененной. Оценку можно оспорить: не так, не про меня, вы не знаете. А видимость — нет. Если кто-то увидел, что ты существуешь, становится сложнее продолжать жить так, будто тебя нет.

Я тридцать три года существовала как факт, требующий заключения.

Подходит. Не подходит. Полезна. Недостаточно. Удобна. Справится. Переведет. Потянет. А тут — просто факт: я есть. И, кажется, этого уже достаточно, чтобы кто-то взял карандаш.

Глава 13. Незавершенное производство: отложенные инвестиции

Мастерская Романа находится на четвертом этаже бывшего промышленного корпуса. Из тех зданий, которые в девяностые перестали использовать по назначению, а в двухтысячные сдали всем, кто не вписывается в стерильную офисную жизнь: художникам, фотографам, танцевальной студии, где по вечерам глухо гудят басы, и мастерской по ремонту кофемашин, от которой на лестничных пролетах густо пахнет жженым зерном.

Лифт не работает. На поцарапанных дверях висит бумажка: «Временно не работает». Судя по пожелтевшему скотчу, этому «временно» уже лет пять. На заводе я бы давно завела отдельную папку по этому поводу и завалила бы завхоза служебными записками.

— Он всегда временно не работает, — говорит Роман, заметив мой оценивающий взгляд. Он идет чуть позади меня, словно страхуя на крутых ступеньках. —