Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Деревянная лестница, темная от въевшейся пыли. На стенах — летопись чужих жизней: царапины от багетов, яркие брызги акрила, надорванное объявление о кундалини-йоге. Роман поднимается легко, пружинисто. На его темно-зеленой куртке свежее пятно охры, на ботинке — засохшая глина с набережной, а рыжие волосы снова живут своей отдельной, непокорной жизнью. В нем нет той выверенной, просчитанной аккуратности, к которой я привыкла на свиданиях. Максим собран, как продающая презентация, Владлен — как бронированный сейф. Роман же выглядит так, будто вышел из дома за хлебом, засмотрелся на небо и случайно написал шедевр и от этой его естественности у меня почему-то приятно щемит где-то под ребрами.

На площадке четвертого этажа две двери. У одной лежит коврик с надписью «Вытри ноги». У другой — ничего, только мазок краски на косяке и приколотая кнопкой записка: «Не стучать, если горит свет. Все равно не услышу».

— Это к вам? — оборачиваюсь я.

— Ко мне, — Роман останавливается на ступеньку ниже, и наши глаза оказываются на одном уровне, он смотрит на меня так внимательно и тепло, что я невольно опускаю ресницы. — Но я все равно часто не слышу. Когда пишу, мир как будто выключают из розетки.

Рома толкает дверь, и она с тихим скрипом открывается без ключа.

— Не запираете? — удивляюсь я, проходя внутрь.

— Знаете, я как-то забываю.

— А если войдут?

— Войдут, — Роман пожимает плечами, помогая мне снять пальто. Его пальцы случайно, но очень бережно касаются моей шеи, отчего по коже пробегают мурашки. — Увидят картины. Может, кому-то понравится. А если украдут и это сделает их счастливее — пусть так.

Я поворачиваюсь к нему, слегка вздернув подбородок. И говорю таким тоном, каким никогда раньше не разговаривала с мужчинами:

— Вы либо очень доверчивый человек, Роман, либо совершенно сумасшедший.

Он мягко улыбается, глядя на мои губы.

— Скорее, просто ленивый в вопросах замков. Но ради вас, обещаю, я подумаю над тем, чтобы установить щеколду.

Я прохожу вглубь. Мастерская Романа — это не беспорядок в привычном смысле. Хаос бывает случайным, а здесь все подчинено своей логике. Холсты стоят у стен плотными рядами: некоторые лицом в комнату, некоторые отвернуты, словно люди, которым пока не разрешили вступать в разговор. На длинном столе у огромного окна — банки с кистями, скрученные тюбики, мастихины, стакан с бурой водой. На полу — заляпанные краской газеты.

В углу — продавленный, но уютный диван, накрытый пледом с геометрическим узором. Рядом маленькая электрическая плитка, медная турка, банка кофе без этикетки и разномастные кружки. Пахнет льняным маслом, пылью, кофе и старым, нагретым на солнце кирпичом.

Мой внутренний педант сначала взвыл: захотелось немедленно расставить банки по размеру, выровнять холсты по высоте, протереть стол. Но, на удивление, этот беспорядок не казался грязью. Он дышал. Это был хаос живого процесса.

— Садитесь, — Роман освобождает для меня лучшее место на диване, стряхивая какие-то крошки. — Кофе сейчас будет. Предупреждаю сразу: варю я его отвратительно.

— Я восемь лет пью растворимую бурду из заводского автомата, который нужно бить кулаком, чтобы сахар провалился, — с улыбкой отвечаю я, усаживаясь и поджимая под себя ноги. — Меня сложно напугать.

— О, тогда мой покажется вам почти искусством.

— Почти? — я лукаво прищуриваюсь.

— Я все-таки честный художник.

Рома наливает воду в турку, насыпает кофе на глаз, а потом, кажется, напрочь забывает о плитке, потому что отходит к окну поправить криво стоящий подрамник. Закатанные рукава обнажают сильные предплечья. Я любуюсь им… Я просто любуюсь мужчиной, и это так ново, так приятно. Кофе, как и ожидалось, начинает подниматься бурлящей шапкой.

— Рома, убегает! — вскрикиваю я, впервые назвав его по имени.

— Черт!

Он в два прыжка оказывается у плиты, хватает турку, но темная пенка все же проливается на раскаленную спираль. Комнату мгновенно наполняет густой, горьковатый, невероятно уютный аромат жженого кофе.

— Видите? — он виновато улыбается, протирая плитку тряпкой. — А ведь я честно предупреждал.

Я смеюсь. Искренне, в голос.

Роип протягивает мне глиняную кружку с неровным краем — тяжелую, теплую. Наши пальцы соприкасаются, и он не спешит убирать руку.

— Осторожно, горячо, — тихо говорит Рома, глядя мне в глаза.

Я делаю глоток. Кофе горький, со дна поднимается гуща, но в этот момент я не пила ничего вкуснее. Я встаю и с кружкой в руках иду вдоль стен. Много пейзажей. Река в утреннем тумане. Осколки старых дворов. Несколько лиц, запечатленных в движении: женщина с пакетом, старик на лавке.

Одна большая картина в раме заставляет меня замереть. Поле, низкий горизонт и невероятное, огромное небо с тяжелыми облаками. В ней столько воздуха, что я на секунду физически ощущаю свежий ветер на лице, как будто кто-то распахнул окно в душной комнате, где я просидела последние десять лет.

— Это последняя законченная картина, — Роман встает совсем близко за моей спиной. Я чувствую его тепло. — Месяц мучился с холстом. Все было не то, деревянно, мертво. Думаю, тебе знакомо это чувство, когда вроде бы все сходится, но суть ускользает.

Я киваю, затаив дыхание.

— А потом однажды я проснулся, — его голос звучит совсем рядом, — пришел сюда, перестал думать, правильно ли я поступаю... И оно родилось.

— Как понять, что правильно? — шепчу я.

— Никак. В какой-то момент ты просто перестаешь проверять и начинаешь чувствовать.

Я поворачиваюсь к Роме. Мы стоим очень близко друг к другу.

— Для меня это звучит как нечто невозможное.

— Это временно, Кира, — Роман смотрит на меня с такой затаенной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. — Ты просто забыла, как это делается. Но ты вспомнишь.

Мы возвращаемся в зону с диваном. Рома садится на широкий подоконник, я — на плед, пахнущий шерстью и краской. Мы разговариваем. Боже, как же долго мы разговариваем. Не как на свиданиях, где каждый твой ответ — это проверка на профпригодность. Не как с Максимом, для которого я была лишь трамплином для самолюбования. Не так, как с Денисом, когда между нами незримо стояла его жена с детьми. С Романом разговор течет свободно: о картинах, о рабочих буднях, о том, почему на окраинах города всегда светлее, чем в центре. Моя фантазия уже рисует картины. Я представляю, как мы будем сидеть здесь зимними вечерами.

— У тебя не бывает плохих дней? — спрашиваю я, разглядывая его спокойное лицо.

— Бывают, конечно.

— Не похоже. Ты кажешься таким... цельным.

— Это потому, что ты видела меня всего три раза, — Рома улыбается. — Выборка нерепрезентативна, товарищ главный бухгалтер. Но вообще... Я просто не делю дни на плохие