Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

— Легко говорить, если с детства все было нормально, — фраза срывается с моих губ быстрее, чем я успеваю ее обдумать.

Роман перестает улыбаться, но он не обижается, не замыкается в себе.

— Расскажи, — тихо просит он. Не «если хочешь». Не «не дави на жалость». Просто — расскажи. Как будто моя история — это сокровище, которое он готов бережно хранить.

И я рассказываю. Я не собиралась вываливать на него все это. Но плотину прорвало.

Сначала про красное платье.

Не знаю почему. Наверное, потому что оно проще, чем шкаф. Про пуговицы-вишенки, белый воротник, тетю Галю из Москвы. Про то, как впервые подумала, что красивая. Про мамино лицо в дверях. Слово «проститутка» я произношу сухо, почти бухгалтерски, как неприятный термин в отчете. А голос ломается на «вишенках». Почему-то именно пуговицы оказываются невыносимыми. Потом рассказываю про шкаф. Про зимние пальто, нафталин, разбитые тарелки. Про то, как безопаснее было не существовать. Потом про первые месячные, про мамино «смотри мне», про то, что тело стало не моим, а семейной проблемой. Потом про Сашу из техникума. Про кино, куда я не пошла. Про Антона из первой работы. Про все свои «я занята», за которыми не было занятости, только страх. Потом про родителей и деньги. Про таблетки, колеса, дачу, ресторан через выдуманную болезнь. Про «с наступившим тебя 32-летием», когда мне тридцать три.

Слова вырываются не по порядку. Без структуры, без логики и дат. Оказывается, у боли отвратительная первичная документация. Никаких реестров, просто груда рваных чеков. Я говорю и уже не слежу за тем, как это звучит. Роман сидит на подоконнике и слушает, не кивает с фальшивым сочувствием. Не перебивает словами «понимаю, у меня тоже такое было...». Не советует «отпустить и простить». Он просто слушает меня всем своим существом. Это физически ощутимо. Как тяжесть шерстяного пледа. Как горячая кружка в руках. Когда я, задыхаясь, замолкаю, в мастерской уже совсем темно. Кофе давно остыл.

— Это было несправедливо, — наконец произносит Роман.

Негромко. Без жалости. Просто как непреложный факт.

— Ты заслуживала другого, Кира.

Не «зато ты стала сильной». Не «родителей не выбирают». Не «это твой крест». Просто: это было несправедливо. И слезы льются сами, не истерикой на грани срыва, как на крыше после Кирилла. Просто скопленная печаль наконец нашла выход. Я сижу на диване, вцепившись побелевшими пальцами в глиняную кружку, и плачу, впервые в жизни не пытаясь сделать это тихо или красиво. Потому что мне больше не нужно притворяться.

Роман мягко слезает с подоконника, садится рядом и обнимает меня. Он не прижимает меня к себе грубо, не похлопывает по спине со словами «ну все, все». Он просто обхватывает меня сильными руками и держит. Осторожно. Без собственнических притязаний. Как держат замерзшую птицу. И я утыкаюсь лицом в его рубашку, вдыхая запах льняного масла, кедра и мужского тепла. В моей голове бьется одна мысль:

«Вот оно. Я нашла. Теперь все будет хорошо. Он меня спасет».

Я заснула прямо так. Не планировала, просто в какой-то момент слезы иссякли, тело сдало многолетнюю оборону, и темнота накрыла меня спасительным саваном.

Проснулась я глубокой ночью. Мастерская была залита серебристым светом уличного фонаря. Я лежала на диване, укрытая тем самым пледом. Романа не было. Сердце привычно екнуло от страха брошенности, но тут я увидела белый листок на столике.

«Не будил — ты спала так, будто впервые за тридцать лет. Уехал на пленэр. Деревня Озерки, примерно на неделю. Связи там почти нет. Это не исчезновение, это просто работа. Не исчезай и ты. Р.»

Я трижды перечитываю записку. Фраза «это не исчезновение» одновременно успокаивает и царапает душу. Как будто он заранее знал, что я начну паниковать. Я складываю листок в сумочку, обуваюсь, тихо закрываю дверь мастерской и выхожу в морозную ночь.

«Все нормально, — твержу я себе по дороге к остановке. — Десять дней — это просто командировка. Мы взрослые люди, к тому же, это просто семь дней».

День первый прошел легко.

Я поменяла воду рыбкам, разобрала шкаф. Вспоминала вечер в мастерской, его руки, его запах, и улыбалась как влюбленная школьница. День третий принес легкий зуд. Я открыла переписку. Написала: «Добралась нормально. Спасибо за заботу». Сообщение улетело. Рядом повисла одна серая галочка. Не доставлено. Ну да, связи же нет.

День четвертый. Тревога начала сгущаться.

Я позвонила. «Аппарат абонента выключен». Вечером набрала еще раз. Недоступен. Я написала: «Ты в порядке?». Одна галочка.

Шестой день — деятельная сублимация.

Я не могу сидеть дома. Тревога скручивает внутренности. Мне кажется, что если я ничего не буду делать, он пропадет навсегда. Я еду в огромный книжный магазин в центре. Решаю, что должна стать интереснее. Иду в отдел изобразительного искусства. Возвращаюсь домой, сажусь на диван и маниакально листаю репродукции Левитана и Моне, пытаясь запомнить термины: лессировка, пастозность, рефлексы. Я фантазирую: вот он приезжает, мы пьем вино, и я небрежно поддерживаю разговор о свете на картинах импрессионистов. Я хочу быть для него идеальной. Я хочу заслужить его любовь. А к вечеру срываюсь и звоню снова. «Абонент временно недоступен».

День седьмой.

Я проснулась с телефоном в руке. Большой палец на автомате свайпал экран мессенджера вниз, обновляя чат. Тревога больше не спрашивала разрешения. Она брала мое тело под контроль. Я решила отвлечься. Поехала в торговый центр. Я бродила по магазинам, пытаясь найти что-то красивое, уютное. Купила мягкий кардиган цвета пыльной розы — не для завода, а для того, чтобы пить в нем кофе в мастерской Ромы. Потом зашла в книжный, купила большой, дорогой альбом репродукций импрессионистов и скетчбук. Вернувшись домой, я пыталась карандашом набросать силуэт Дебета. Я хотела понимать его мир. Хотела быть с ним на одной волне. Я инвестировала в наши отношения.

День десятый.

Я перестала нормально есть. Кусок сыра, сухой хлеб, остывший чай. Я кормила рыбок по три раза в день, потому что мне нужно было чем-то занять трясущиеся руки. Потом поняла, что вода помутнела, и судорожно вылавливала сачком излишки корма. Перекорм — это тоже смерть. Даже если кормишь от большой любви. Я звонила ему по пять раз в день. Я знала, что он недоступен, но все равно звонила.

День двенадцатый.

Журнал исходящих вызовов пестрел красным. Телефон считал за меня — сорок два звонка. Сообщения в чате напоминали монолог сумасшедшей: «Напиши хоть точку». «Я волнуюсь, места себе не нахожу». «Понимаю, что