Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

удовольствие. Он сдерживается из последних сил. Я вижу это по его глазам — темным, почти черным от желания. Когда последняя судорога проходит по моему телу, он склоняется и целует меня так, словно я — самое дорогое, что у него есть.

— Это только начало, — шепчет он мне в губы. — Сегодня ночью я хочу, чтобы ты забыла, как сдерживаться. Я научу тебя быть по-настоящему свободной… в моих руках.

Виктор начинает двигаться снова — медленно, глубоко, с такой сосредоточенной нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Смотри на меня, малышка, — шепчет он низко, почти в мои губы. Его голос хриплый, на грани. Я вижу, как сильно он себя сдерживает: челюсть сжата до белых желваков, мышцы мощных плеч и груди напряжены, как сталь, на шее бьется толстая вена. Виктор целует меня — медленно, глубоко, влажно — и входит до самого конца, прижимаясь лобком к моему клитору.

Я стону ему в рот. Ощущение невыносимое. Головка его члена упирается прямо в ту самую точку внутри, и каждый размеренный толчок посылает тяжелые, темные волны удовольствия по всему телу.

— Ты чувствуешь, как твоя горячая, мокрая киска обхватывает меня, словно не хочет отпускать? Ты создана для меня, Кира. Только для меня.

Его слова должны были бы испугать меня своей темной собственнической силой, но вместо этого они растворяют последние остатки моего стыда. Я обхватываю его ногами за бедра, прижимаясь ближе, и он рычит тихо, почти страдальчески. Виктор слегка меняет угол, приподнимая мои бедра одной сильной рукой. Теперь каждый толчок становится еще глубже. Я слышу влажные, откровенные звуки, Виктор наклоняется ниже, втягивает в рот мой напряженный сосок и начинает посасывать его в такт движениям, покусывая зубами ровно настолько, чтобы боль превращалась в острое, сладкое удовольствие.

Я таю. Раскрепощаюсь. Впервые в жизни я позволяю себе быть полностью женщиной — мокрой, стонущей, жадной.

— Еще… пожалуйста… глубже… — шепчу я дрожащим голосом, сама не веря, что эти слова слетают с моих губ.

Виктор поднимает голову. В его темных глазах — чистая, почти первобытная одержимость, смешанная с такой нежностью, что у меня сжимается сердце.

— Хорошая девочка, — выдыхает Виктор и ускоряет ритм, но все еще контролирует каждое движение. Его рука скользит между нами. Подушечка большого пальца находит мой распухший, скользкий клитор и начинает водить по нему уверенными, мокрыми кругами. Давление идеальное. Точное. Он точно знает, как меня сломать.

Второй оргазм поднимается из самой глубины моего живота — тяжелый, темный, гораздо сильнее первого. Он накатывает медленно, неумолимо, заставляя мои внутренние стенки сильно, ритмично сжиматься вокруг его члена. Я выгибаюсь, впиваюсь ногтями в его спину и кончаю с длинным, хриплым стоном, который больше похож на всхлип.

— Вот так… именно так… — рычит он мне в шею, продолжая двигаться сквозь мои судороги. — Сжимай меня, ну же..

Его тело дрожит надомной. Пот стекает по рельефным мышцам живота, капли падают на мою грудь. Он сдерживается из последних сил — я вижу это по тому, как его руки сжимают простыни, как напряжена каждая мышца его спортивного, идеально вылепленного тела. Он хочет кончить. Хочет заполнить меня. Но вместо этого он замедляется, целует мои закрытые веки, виски, губы — невероятно нежно, почти благоговейно.

Когда последние волны моего оргазма затихают, он остается глубоко внутри, не выходя, и шепчет мне в губы:

— Ты только начинаешь просыпаться, Кира. Я собираюсь провести всю ночь, показывая тебе, какой ты можешь быть… когда полностью принадлежишь мне.

Я лежу под ним — разгоряченная, дрожащая, совершенно мокрая все еще ожидая боли. Форумы обещали боль, как обязательный налог на взрослость. Мать обещала мне позор еще в четырнадцать лет. Но боли не было, а стыда не осталось. Было непривычно, странно, горячо. Мое тело отзывалось с задержкой, словно человек, которого слишком долго держали в темноте и вдруг вывели на свет. Виктор был потрясающе терпелив. Он направлял меня, целовал каждый сантиметр моей кожи, шептал, какая я горячая и отзывчивая. Я все ждала: вот сейчас мне станет страшно? Стыдно?

Но мне не становилось. Был только желтый свет торшера, тяжесть его сильного тела, жар его кожи, холодная простыня под моей спиной и ритм, который постепенно сводил меня с ума, вырывая из груди стоны, которых я от себя не ожидала.

Мое тело оказалось не складом для комплексов и не семейным позором. Оно было живым. Отзывчивым. Роскошным.

Самым большим открытием этой ночи стало не удовольствие. Им стало полное, абсолютное отсутствие стыда. Ничего грязного не случилось. Никакой печати грехопадения на лбу. Никакого внутреннего надлома. Просто два взрослых человека, взаимное желание, доверие и горячее, честное наслаждение.

Потом я лежала на его плече на смятых простынях и ждала катарсиса. Наверное, где-то внутри жила надежда девочки, что после потери девственности мир перевернется, старая Кира умрет, а новая родится в снопе искр. Я прислушивалась к себе методично: ну, где расхождение в балансе? Где непоправимые изменения?

Ничего.

Не было стыда. Не было любви до гроба. Было просто мое тело, которое получило опыт и осталось моим. Девственность оказалась не мистической печатью, а всего лишь фактом биографии. Важным, но не определяющим личность.

Виктор мягко поцеловал меня в макушку, встал и ушел в ванную. Вернулся со стаканом прохладной воды.

— Все в порядке? — он заботливо подал мне стакан.

— Да. Спасибо тебе.

— Тебе спасибо, Кира. Ты невероятная.

Виктор лег рядом, не вплотную, оставив мне пространство для дыхания. Через десять минут он крепко заснул. Я лежала, смотрела на блики от рассвета на потолке и думала о маме, кричащей: «В подоле принесешь!». О красном платье с вишенками. О словах, которые годами липли к моей коже, как грязные ярлыки: «опасно», «кому ты нужна», «бесплатная давалка».

Ничего из этого не сбылось.

Это были просто чужие страхи, которые я столько лет носила как собственное белье. Мое тело не стало новым. Оно просто перестало быть чужой территорией.

Утром я оделась бесшумно.

В номере пахло гостиничным мылом, сексом и спокойствием. Я застегивала ремешок на туфлях, когда Виктор лениво приоткрыл глаза.

— Завтрак? — хрипло спросил Виктор, потягиваясь. — Здесь отличный шведский стол. Или... можем как-нибудь повторить, если захочешь.

Без давления. Без вранья в стиле «я буду любить тебя вечно». Честно.

— Возможно, — улыбнулась я.

И это не было кокетством. Я действительно не знала. У меня не было к нему сумасшедшей привязанности, но мне было с ним невероятно хорошо.

— Ты знаешь, где меня найти, — Виктор подмигнул, перевернувшись на другой бок, засопел.

— Знаю…

Я вышла, тихо закрыв