Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Мне не нужно, чтобы всему городу было до меня дело.

Мне самой теперь есть до меня дело.

Шаги я слышу не сразу. Сначала скрип двери на чердак. Потом металлическая ступенька на третьем пролете. Потом еще одна. Шаги не торопливые и не осторожные. Просто идут.

Я не вздрагиваю, тело отмечает: кто-то пришел, но не уходит в панику, не ищет, куда спрятаться, не превращается в восьмилетнюю девочку в шкафу. Дверь на крышу открывается. Плед ложится мне на плечи, мягкий, тяжелый, с запахом льняного масла, краски и немного — уличного холода. Я узнаю этот запах раньше, чем голос.

Не оборачиваюсь, просто принимаю тепло.

— Ты заблокировала мой номер, — говорит Роман.

Не вопрос, онстатация.

— Да.

Рома обходит меня и садится рядом, не вплотную, оставляет пространство. В руке две кружки, одну протягивает мне, кажется, это зеленый чай. Я чувствую мяту и что-то травяное, может, мелиссу. Беру кружку и охватываю двумя руками, теплая.

— Как ты меня нашел? — спрашиваю.

— Ты сама говорила.

Я поворачиваю голову, Рома смотрит на город. Волосы чуть длиннее, чем в мастерской, на куртке новое пятно краски, под ногтем — синяя полоска. Живой, неидеальный, но немного замерзший.

— Про крышу, — говорит Роман. — В мастерской, помнишь? Ты сказала, что есть место, куда ходишь, когда в голове не сходится баланс.

Я смотрю на чай.

— Я не думала, что ты запомнишь.

— Я художник. Я запоминаю места, где человек становится настоящим.

Это могло бы прозвучать красиво до приторности, но он тут же добавляет:

— И вообще я сначала перепутал подъезд. Поднялся на крышу соседнего дома. Там мужик курил и спросил, не из ЖЭКа ли я.

Я смеюсь, не громко, но по-настоящему.

— И что ты сказал?

— Что почти. У нас у всех внутренние протечки.

— Сильно.

— Он не оценил.

Роман улыбается и делает глоток из своей кружки — это важно. Он пришел не как идеальный мужчина из финала. Не с речью, не с букетом, не с готовым спасением. А с пледом, чаем и историей про перепутанный подъезд.

— Как Озерки? — спрашиваю.

— Холодно первые дни. Зато свет хороший утром, над рекой. Я написал несколько работ. Одну испортил окончательно. Две, может быть, ничего. — Пауза. — И тебя писал.

Я сжимаю кружку.

— Зачем?

— Не знаю. — Рома пожимает плечом. — Иногда лицо не отпускает, пишешь, пока не поймешь, что именно держит.

— И понял?

Рома смотрит на меня.

— Пока нет.

Хороший ответ, не слишком правильный.

— Когда вернулся, телефон показал двадцать пропущенных, — говорит Рома, голос спокойный, без обвинения. — Я хотел перезвонить, но номер уже не работал.

— Я знаю.

— Зачем?

Ветер шевелит край пледа. Внизу сигналит машина. Где-то хлопает дверь подъезда. Я молчу, раньше бы начала оправдываться, объяснять, что испугалась, что была не в себе, что он не виноват, что я все понимаю. Сделала бы все, чтобы собеседнику не пришлось чувствовать неудобство от моего решения. Теперь просто говорю правду.

— Потому что двадцать звонков за неделю — это не я скучала по тебе. Это я паниковала, что потеряла источник тепла, пожалуй это разные вещи. Мне нужно было их разделить.

Рома молчит, не торопится отвечать, не говорит дежурные фразы, по типу: «но я же предупреждал», «можно было просто дождаться», «ты странная». Просто сидит.

— Понял, — говорит наконец.

Одно слово и оно не закрывает тему, но делает ее переносимой. Мы сидим молча, город внизу, теплый ветер, две кружки чая, плед на плечах.

— Я не за тем пришел, чтобы требовать объяснений, — говорит Роман. — И не за тем, чтобы объясняться. Хотя мог бы, наверное. Но объяснения часто просто украшают то, что уже случилось.

— Тогда зачем?

Рома смотрит на меня.

— Увидеть.

— И как?

— Хорошо, — Рома улыбается чуть заметно.

Это слово могло бы быть оценкой. У Максима было бы оценкой. У Владлена — подтверждением пригодности. У Кирилла — началом разбора. У Ромы же оно звучит как состояние.

Хорошо — значит, ты здесь. Дышишь. Не на краю. С чаем в руках и этого достаточно. Я смотрю на огни.

— Я не знаю, чего хочу.

— Это нормально.

— Нет, ты не понимаешь. — Я поворачиваюсь к нему, впервые смотрю прямо. — Я правда не знаю. Не кокетничаю. Не жду, что ты убедишь. Я не знаю, могу ли быть рядом с кем-то так, чтобы не начать задыхаться от близости или душить ею. Я не уверена, что мне есть что дать, кроме двадцати звонков, заблокированного номера и привычки все контролировать.

Рома слушает и не перебивает.

— Я не подарок, — говорю. — И не история про «она исцелилась и стала готова». Я все еще могу сорваться. Испугаться. Захотеть спрятаться. Или наоборот — вцепиться.

— Я тоже не подарок, — говорит Рома.

— Правда? — поворачиваюсь и с усмешкой смотрю на него.

— Конечно. Я забываю закрывать двери, плохо варю кофе, ухожу в работу так, что пропускаю дни, и иногда думаю, что если я не отвечаю, люди сами поймут, что я не со зла. Это, как выяснилось, не всегда так.

Я невольно улыбаюсь.

— Не всегда.

— Поэтому я не предлагаю тебе «быть рядом» сразу, — говорит Рома. — Это слишком большое слово. Если хочешь, можно проще. Не рядом, а напротив, на расстоянии вытянутой руки.

Я молчу и Рома не торопит.

— Это не требование, — добавляет. — Просто вариант. Если захочешь.

Я смотрю на его руки, краска под ногтями, тонкие пальцы, немного обветренные. Смотрю на его лицо — спокойное, но не безупречное, в уголках глаз усталость, на щеке маленький порез, наверное, брился впопыхах. Он не спаситель, не врач, не ответ на все вопросы. Просто человек, который сидит рядом и не требует немедленного решения.

— Ладно, — говорю. — Пока — напротив.

Рома кивает. Мы отворачиваемся к городу, сидим рядом, не касаясь. Между нами расстояние вытянутой руки. Раньше я бы решила, что это мало: нужно ближе, срочно, чтобы не исчез. Потом — что слишком много: если не касается, значит, не любит. Сейчас я считаю: ровно столько, сколько нужно, чтобы не потерять себя и не раствориться в другом.

Я не знаю, что будет завтра, кроме того, что обычная среда, квартальный отчет и Лариса Петровна с декларацией, возможно подойдет Нина с вопросом по авансам и директор, который скажет: «Кира Александровна, ну слава богу», потому что без меня все-таки было не идеально, и мы оба сделаем вид, что это нормальная рабочая ситуация. Столовая, где меня теперь зовут за общий стол. Петрович на проходной. Кактус в