Тарский горячий твой - Хельга Дюран

такое, после чего мне самой станет противно. Про Маркова, про Ирину, про это дурацкое колье, которое я в глаза не видела, про то, как он смотрел на меня с сомнением. И сомнение это убило всё.

Но тётя Таня ничего не спросила. Она только посмотрела на меня внимательно и тихонько вздохнула.

— Разувайся, — сказала она спокойно. — Щас чай поставлю.

И всё.

Ни «что случилось». Ни «почему вернулась».

Просто чай. Просто тепло. Просто крыша над головой, которая не требует платы.

Я села за стол поближе к печке, чтобы погреться, но вдруг поняла, что замёрзла не снаружи, а внутри. Мороз ушёл, а холод остался.

Про зарплату я даже думать не стала.

Спрашивать? Заикаться? Напоминать, что я там вообще-то работала? Готовила, убирала, дом ему оживила, ёлку нарядила, медведя кормила, свечи зажигала, терпела эту курицу Кулясову, а он...

Нет. Не смогу.

Гордость, конечно, вещь дурацкая. Её не поешь, ею за квартиру не заплатишь. Но именно она сейчас держала меня в вертикальном положении. Скажи я хоть слово про деньги, и будто сама признаю, что была там просто прислугой. Что всё, что между нами было, — поцелуи, взгляды, его руки на моей талии, — ничего не стоит. Просто работа. Профессиональные услуги.

А я была не только этим. Я была живой девушкой, настоящей, влюблённой. И от этого ещё больнее. Потому что влюблённость не закроешь в табеле учёта рабочего времени и не пришьёшь к зарплате.

Тётя Таня поставила передо мной тарелку с омлетом — пышным, жёлтым, с зеленью. Рядом — кусок тёплого хлеба. Чай в большой кружке с кошками.

— Ешь, милая, — сказала коротко.

Я кивнула.

Отломила кусочек хлеба. Прожевала. С трудом. Будто во рту не еда, а трава. Омлет пах аппетитно, но вкуса я не чувствовала. Только горечь где-то в горле, которая не давала глотать.

Тётя сидела напротив, не лезла. Только иногда бросала на меня короткие взгляды.

— Я на работу, — сказала она, застёгивая тёплый жилет. Серый, вязаный, с большими пуговицами. — Ты полежи. Кошек корми. И не накручивай себя раньше времени.

Я усмехнулась. Криво. Горько.

— А позже времени можно?

— Позже — пожалуйста. После шести вечера, когда я приду. Вместе покрутим.

И ушла. Топнула валенками на крыльце, хлопнула дверью, и дом сразу стал тихим. Как будто даже кошки поняли: не время сегодня устраивать скачки по подоконникам и драть диван.

Я сидела на кухне и смотрела на телефон. Чёрный, плоский, холодный.

Он молчал. Конечно, молчал.

А я всё равно ждала. Каждую секунду, каждый вздох. Вот сейчас завибрирует. Вот сейчас появится его имя. Вот сейчас он скажет своим низким, хмурым голосом, от которого у меня внутри всё переворачивалось: «Юля, вернись. Я ошибся». Или хотя бы: «Юля, нам надо поговорить». Или даже так: «Я всё узнал. Прости».

Но телефон лежал на столе чёрной, равнодушной плиткой. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Ни одного намёка на то, что он вообще вспоминает о моём существовании.

32. Юля

Время шло к Новому году, но для меня оно будто остановилось. У тёти Тани тоже была маленькая ёлочка, и дом украшен, но настроение было совершенно непраздничным.

Мы лепили с ней манты, а я думала только о нём.

Об Иване. О том, как он стоял в дверях моей комнаты, сжав челюсти, с побелевшими костяшками, и смотрел на меня так, будто сам себе противен. О том, как сказал это своё мерзкое, трусливое, убийственное: «Я не знаю, кому верить».

Не знает он.

Конечно.

Очень удобно.

Одна — красивая аферистка в шёлковом халате, с глазами бедной сиротки и голосом, который умеет плакать по заказу. Вторая — бывшая гадалка, бездомная беглянка, у которой в ящике комода нашли чужое колье. Логика, мать её. Железобетонная.

Только сердце, видимо, у него тоже железобетонное.

Трус. И дурак.

Они — идеальная пара. Она мошенница, он идиот. Пусть живут долго и счастливо. Пусть она обведёт его вокруг пальца, вытянет у него все деньги, а потом уедет обратно в Москву, к мужу. А он останется один. В своём идеальном доме. (Если Ирка ему дом оставит, конечно). С ёлкой. С медведем.

Сейчас Яша у него живёт, потом он будет жить у Яши. Берлогу вместе выкопают. Иван любит лопатой махать.

После ужина я легла на диван, подтянула ноги, укрылась пледом, который пах нафталином и тётиной любовью. Полежала минут десять. Встала. Снова посмотрела на телефон. Ничего. Чёрный экран, как бездна.

Наверняка Ирина уже присосалась к нему своими губищами? Сидит у него на коленях в этом своём шёлковом халате, шепчет своим сахарным голосом, что она бедная, одинокая, раненая, что никто её не понимает, кроме него. А он гладит её по волосам и думает, какой он благородный мужчина! Какой надёжный! Какой правильный и опупенный!

Меня аж передёрнуло. В груди заныло. Ревность — гадкое, липкое чувство. Оно не делает больно. Оно разъедает изнутри, как кислота.

— Да подавитесь вы друг другом, — прошипела я в пустоту.

Кошки как по команде спрыгнули с дивана и ушли, гордо задрав хвост. Видимо, даже им было неловко слушать мои приступы великодушия.

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не уронила его на пол. Сердце подскочило в горло, забилось где-то в висках. Я схватила трубку, даже не глядя на экран, прижала к уху, не дыша.

— Да?

— Юлька, ты чего такая бодрая? — весело спросила Машка.

Я медленно закрыла глаза, выдохнула.

Господи, конечно, это не он. Он никогда не позвонит. Он будет молчать, переваривать, убеждать себя, что поступил правильно. Он — мужик. У них так принято: не звонить, не писать, делать вид, что ничего не случилось, что всё под контролем.

— Маш, привет.

— Ну чё, когда уже? — затараторила она, не замечая моего грустного голоса. — Мы с Алёнкой тебя ждём, вообще-то. Она уже третий день ноет, что ей надо срочно погадать на этого своего нового, а я хочу на мужика своего ещё раз расклад сделать. Ты нас когда примешь, звезда?

У меня на секунду всё внутри как-то даже опало. Не от злости на Машку. От контраста. Вот у людей жизнь простая: подруга, расклад, мужик, сплетни, сериалы. А у меня тут бандиты, предательства и дом, из которого меня выставили как воровку.

— Маш, я… — сказала я и замялась.

Куда я их позову? К тёте Тане, что ли? В этот маленький деревянный дом, где всё в кошках?

Нет уж.

— Я заболела, — соврала я быстро. — Температура, горло, всё как положено.