Тарский горячий твой - Хельга Дюран

— Вы серьёзно? — спросила она.

Я молчал. Потому что, если скажу «нет», я автоматически становлюсь на её сторону. Если скажу «да» — предаю её.

— Юля… если ты ничего не брала, это легко выяснить, — сказал я. — Ты же не против, если мы осмотрим твою комнату?

И в этот момент понял, что уже сделал выбор. Не в её пользу.

Она рассмеялась. Коротко. Горько. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Всё понятно.

И пошла. Быстро. К двери. Даже не взглянула на меня.

Я сразу понял — всё плохо. Очень хуёво. Внутри всё оборвалось.

— Юля…

Но она уже ушла в свою комнату. Мы пошли за ней. Я — последним. И всё время думал: только бы ничего не нашли. Только бы это была ошибка. Только бы…

Дверь в её комнату была открыта. Юля стояла у стены, вжавшись спиной в обои.

— Ищите, — сказала она.

И в этот момент мне очень захотелось остановить всё это. Сказать: «Хватит, ёб вашу мать! Закрыли тему. Не надо ничего искать!». Но я не сказал, потому что Ирина уже открывала шкаф.

Она перебирала вещи Юли. Медленно. Аккуратно. Будто не хотела, но была вынуждена это делать. Я смотрел на её руки и чувствовал, как стыд обжигает всё нутро.

Потом она открыла сумку, потом — ящик комода.

И когда она замерла, я всё понял. По тому, как напряглась её спина, по тому, как она медленно, будто нехотя, запустила руку внутрь.

Она вытащила колье, потом духи.

Юля смотрела на эти вещи, как на змей.

— Я этого не брала. Я впервые вижу эти вещи.

Я ей верил. И не верил одновременно. Потому что вещи были у неё. Потому что это факт. Потому что против факта не попрёшь. Но внутри, где-то глубоко, что-то кричало: «Она не воровка. Не может быть».

— Объясни тогда, как это оказалось в твоей комнате, — потребовал я. И услышал, как у меня голос стал чужим. Холодным. Таким, каким я говорю с провинившимися рабочими.

Она сорвалась. По-настоящему. Вся её сдержанность, маска спокойствия — всё полетело к чертям.

— Хотите правду, Иван Петрович? Давайте правду! — Её голос звенел, ломался, но она говорила. — Эта женщина— мошенница. Она приходила ко мне в Москве гадать! На сделку! На деньги! Я ей сказала одно, а она переврала всё своему мужу! Фёдор Кулясов жив! Он не умер! Он бандит! Он мне угрожал! Он пришёл ко мне домой с людьми! Поэтому я здесь! Поэтому я сбежала из Москвы!

Я слушал и не верил. Не потому что не хотел ей верить. А потому что это звучало… нереально. Слишком нелепо, как плохой сериал. Бандит? Угрозы? Гадалка, которая сбегает от мужа клиентки, который умер полгода назад?

Надо же такое придумать!

Я смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на слёзы, которые она не вытирала, на дрожащие губы, — и не мог сложить это с той Юлей, которую видел каждый день. Которая варит мне суп. Которая смеётся с Яшей. Которая засыпает на диване от усталости. Которая с такой душой выполняла свои обязанности домработницы.

Или это тоже была игра?

Ирина тихо сказала:

— Это бред… У неё истерика. Она пытается выкрутиться. Ваня, ты же видишь — она запуталась. Теперь выдумывает какие-то кошмары про моего покойного Феденьку...

Я перевёл взгляд на Ирину. Её лицо было бледным, испуганным.

Я стоял и чувствовал, как меня разрывает. С одной стороны — факты. Железные, неопровержимые. Вещи нашли у неё. Она не смогла объяснить, как они там оказались. С другой — она. Живая. Настоящая. Та, от которой у меня внутри всё переворачивалось, стоило только о ней подумать.

И я не выдержал.

— Я не знаю, кому верить, — признался я.

И сразу пожалел. Потому что по лицу Юли всё стало понятно. Будто я ударил её, будто выключил свет.

Я её потерял.

Она не стала спорить. Не стала доказывать. Не стала кричать, что я дурак, что она ничего не брала, что я должен ей верить.

— Всё понятно, — сказала она и начала собирать вещи.

Спокойно. Методично. Сложила косметику, свитер, телефон в пакет.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё опускается. Как будто земля уходит из-под ног.

— Юля, не делай глупостей…

— Это ты сейчас сделал глупость. Ни на минуту здесь больше не останусь!

Она даже не смотрела на меня. Смотрела в пакет, проверяла, ничего ли не забыла.

Я подошёл к Юле. Взял её за плечи. Осторожно, боясь сделать ещё хуже.

— Я тебя никуда не отпущу!

Она сбросила мои руки. Спокойно. Без злости. Без истерики.

— Ой, давай без этого? — брезгливо скривилась она. — Не надо. Оставайся с ЭТОЙ, которая делает из тебя Иванушку Дурачка!

Она пошла к двери. Я — за ней. В голове была каша из мыслей, но одна билась сильнее остальных: «Останови! Скажи что-нибудь! Не дай ей уйти».

Но слова не шли.

Она уже надела куртку, ботинки, шапку. Потянулась к ручке двери.

— Юля… Я тебя отвезу! Подожди!

И в этот момент за спиной раздался звук. Резкий. Глухой.

Я обернулся. Ирина стояла у стены, прижавшись к ней плечом. Лицо белое, глаза закатились, рука тянется к виску.

— Ваня… — прошептала она и осела на пол.

— Чёрт!

Я рванул к ней. Упал на колени, подхватил её голову, приподнял.

— Ира! Эй! Смотри на меня!

Она почти не реагировала. Дыхание сбитое, поверхностное. Пульс слабый, но есть. Веки дрожат, но глаза не открывает.

Я оглянулся на дверь — Юли уже не было.

Блять!

Я подхватил Иру на руки, отнёс в гостиную, уложил на диван. Она схватила меня за руку.

— Не уходи… Посиди со мной, Ванечка...

Я сел на край дивана, держал её за руку, смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри всё рушится.

Это пиздец, товарищи!

31. Юля

Вернулась я к тёте Тане ровно с тем, с чем ушла — с пакетиком, блять.

А ещё с разбитым сердцем, помятой гордостью и пустотой внутри. Так было пусто, что эхо гуляло по всем закоулкам души и не находило ни одной живой опоры.

Тётя Таня, слава богу, ещё не ушла на работу, поэтому открыла дверь почти сразу. Увидела меня, и только брови вверх дёрнулись.

— Юлька?

Я шагнула в дом, поставила пакет на пол и вдруг осознала, что если она сейчас начнёт что-то спрашивать, я либо разревусь, либо скажу что-нибудь