Её монстры. Её корона - Холли Райан

И мой Теневой Папочка, мой шёпот во тьме, возможное порождение моего воображения или нечто тёмное и плотное, проскользнувшее сквозь трещины между жизнью и смертью. Его ревность просачивается сквозь половицы моих мыслей и моей реальности, но это ничего. Нам и место во тьме — вместе.

Я так долго была одна. Только я и моя светящаяся ненависть, согревающие друг друга по ночам. А теперь вокруг меня люди, меня видят, мне верят, меня поддерживают.

Я к этому не привыкла, но теперь уже не уверена, что смогла бы от этого отказаться.

Колокольчик над дверью звякает, возвращая меня в реальность. Входит женщина, солнечные очки закрывают половину её лица, хотя снаружи уже сумерки. Она двигается осторожно, выверенно, как человек, идущий по комнате, полной битого стекла.

Когда она поворачивается к небольшому стеллажу с лекарствами, я замечаю лёгкую припухлость вдоль челюсти, оранжеватый макияж, нанесённый неровно, и то, как бережно она держит своё тело.

Я знаю эти признаки так же хорошо, как собственное отражение.

После того, что случилось пять лет назад, после того как я очнулась в грязном переулке, избитая и истекающая кровью, мой разум пошёл вразнос. Я точно знала, что произошло, и жёстко отключилась от самой себя. Я даже не могу точно сказать, как добралась домой, а когда наконец добралась, мне нужен был только душ. Я не думала об уликах. Мне просто хотелось, чтобы воспоминания, боль и страдание исчезли.

Принять душ было худшим, что я могла сделать, но попробуй объясни это моему перекрученному тогда мозгу. Почему вообще женщины должны доказывать, кто их изнасиловал? Это мужчина должен доказывать, что никого не насиловал.

Потом я двигалась так же, как эта женщина: скованно, нерешительно, с тонной макияжа, скрывающего моё несчастье.

Жар вспыхивает у меня за глазами — знакомая ярость, отдающая медью на языке. Я занимаю руки тем, что поправляю витрину с сигаретами, наблюдая за ней краем глаза. Она берёт аспирин повышенной дозировки, марлевые бинты, дешёвый консилер и пакет со льдом.

Арсенал раненой.

Она подходит к кассе, её руки слегка дрожат, когда она кладёт покупки передо мной.

— Это всё? — спрашиваю я.

— Да, — шепчет она.

В её голосе та бумажная тонкость, какая бывает у человека, который слишком много кричал.

Я медленно, нарочито пробиваю товары, не сводя с неё глаз.

— Кто это с тобой сделал?

Она замирает, резко вскидывая голову. По той части её лица, которую я вижу, пробегает страх.

— Я… я упала. С лестницы.

— Лестницы не оставляют синяков в форме пальцев, — говорю я. — Здесь больше никого нет, никто тебя не услышит. Просто назови мне его имя.

У неё сбивается дыхание. На мгновение в её осанке что-то меняется, спина выпрямляется, мелькает что-то обнажённое, честное. Её губы приоткрываются.

Касса с громким треском выплёвывает чек, и момент ломается.

— Двадцать семь пятьдесят, — говорю я, больше не давя.

Она роется в сумке, руки у неё всё ещё дрожат. Я аккуратно складываю её покупки в пакет, и она берёт его.

— Спасибо, — шепчет она, а потом разворачивается и торопливо выходит.

Я смотрю через только что вымытые окна, как она садится в машину. Когда она уезжает, я думаю об именах — о том, какой вес они несут, как становятся мишенями, как много власти даёт знание чьего-то имени.

Интересно, вернётся ли она?

А если вернётся, интересно, чьё имя я добавлю в свой список.

ГЛАВА 22

АЛЫЙ ПАЛАЧ

Замок её машины не сопротивляется мне, и я легко скольжу на заднее сиденье, глубоко вдыхая.

Воздух хранит частицы её самой — клетки кожи, выдохнутый воздух, едва уловимый аромат духов, осевший на ткани. Запах земной и искренний.

Я опускаюсь ниже линии окон, располагая свои конечности так, чтобы стать частью теней. Терпение всегда было моим таинством. Время ничего не значит, когда ждёшь чего-то святого.

Отсюда я могу наблюдать за её домом. Окна светятся янтарным светом в лучах полуденного солнца. Она движется за ними, хотя я пока не вижу её саму. Сера Вэйл. Имя, которое она выбрала, а не то, что было дано ей при рождении. Маскировка, надетая поверх костей.

Я знаю её распорядок лучше, чем она сама, лучше, чем человек в белом фургоне, который часто рыщет у её дома. Примерно через семь минут она выйдет, чтобы отправиться на работу в «Gas N’ Go». Она задержится на крыльце на три секунды, пока поправляет сумку, ещё на четыре, пока разбирает ключи. Затем двадцать два шага, чтобы дойти до этой машины на гравийной дорожке.

Я сжимаю и разжимаю руки на коленях. Эти руки обнажили столько женщин. Освободили их от лживой кожи. Кончики моих пальцев покалывает от воспоминаний о тёплой крови — о том, какова она на ощупь, когда только появляется, многообещающая и яркая, прежде чем осознает, что покидает дом навсегда.

Вскрою ли я ей горло? Возможно. Шея — это священная география: голос, дыхание и пульс, собранные в одном уязвимом проходе. Но Сера может потребовать чего-то более изысканного. Чего-то достойного её сложности.

В тишине её машины я представляю, как её тело обмякает, когда седатив начинает действовать. Как её глаза сначала расширятся от узнавания, а затем сузятся из-за предательства сознания. Будет ли она бороться? Другие боролись. Но борьба лишь ускоряет откровение.

Моё сердцебиение остаётся ровным и контролируемым, в отличие от неистовой дроби моих предыдущих объектов. Это то, что разделяет нас, потому что я — нож, а не плоть.

Дверь открывается.

Она выходит, ключи уже отделены от остальных на кольце. Сумка висит на плече, отягощенная какими бы то ни было секретами, что она носит с собой. Её чёрные волосы падают на лицо, и она небрежно убирает их назад.

Она не знает, что я здесь. Не чувствует, как мой взгляд ласкает её затылок. Не ощущает, как близко ждёт трансформация.

Одна нога опускается на первую ступеньку. Затем на вторую. Она не идёт как добыча, хотя ею и является.

Я не шевелюсь. Не дышу. Моё тело становится тишиной между ударами сердца.

Она идёт к машине. Ко мне. Каждый шаг приближает её к её настоящему «я» — тому, что прячется под кожей, ожидая освобождения.

И с каждым шагом она уже принадлежит мне.