Её монстры. Её корона - Холли Райан

Охренеть. Он выступает толстый и тяжёлый, его основание — тёмное, как тень, а ствол — колонна обожжённой, жилистой плоти, исчерченная огненными трещинами, головка налита почти болезненным красным. В отличие от остального его тела, от него исходит жар, словно от клейма, ждущего, чтобы его использовали на мне.

Он без усилий поднимает меня, моя спина скребёт по грубому дереву двери. Мои ноги обхватывают его талию — инстинктивный якорь, потому что, ладно, полагаю, у меня всё же найдётся время для траха.

Я не стану с ним сражаться, раз уж он так жаждет угодить.

Он направляет эту пылающую корону к моему скользкому, растянутому входу. Жар шокирует мою чувствительную плоть, всё ещё холодную после его теней. Он входит в меня, наполняет, овладевает мной одним глубоким, неумолимым толчком. Растягивает мою нежную киску за пределы всяких мыслей.

Я кричу, и этот звук поглощается его ртом. Он повсюду — внутри меня, вокруг меня. Холодные тени связывают мои запястья, его обжигающая плоть раскалывает меня надвое. Я прижата к стене, полностью в его власти.

Папочка замирает в глубине, засадив по самые яйца, прижавшись своим лбом к моему. Его дыхание, пахнущее землёй и железом, призраком скользит по моим губам. Угли полыхают в его глазах, голодные и готовые пожирать.

Он отстраняется, почти полностью выходя, а затем снова вбивается в меня, протаскивая это огненное трение по моим сверхчувствительным стенкам. Вдавливаясь своим обожжённым членом, чьи обугленные части ощущаются как чешуйки, стимулирующие мой клитор снова и снова. Сильнее и глубже, и о мой ёбаный Бог…

Ритм, который он задаёт, — это действительно наказание. Каждый толчок впечатывает меня в неподатливую дверь, перековывая меня, вбивая его права собственности в плоть, кости и душу. Его тени вцепляются в мои бёдра и впиваются достаточно сильно, чтобы оставить новые синяки поверх заживающих следов Джеймса и Эдди. Его рот снова находит моё горло, зубы скребут кожу, высасывая свежие отметины и клеймя меня заново.

Ещё одно щупальце тени обвивается вокруг, ощупывая мою ягодицу, сжимая её сильно и жадно. Затем оно скользит вниз, находя мой клитор, и ледяное давление начинает вращаться вокруг набухшего бугорка, дразня и мучая, в то время как его обожжённый, чешуйчатый член также скребёт по нему. Его огонь и лёд превращаются в шок от противоречивых ощущений.

Это сводит меня с ума. Я вжимаюсь в него бёдрами, встречая каждый толчок, ища трения и полноты. Тень на моём клиторе давит сильнее, быстрее, подстраиваясь под его брутальный темп. Другие тени раздвигают мои нижние губы, чтобы он мог своими пылающими глазами наблюдать, как его член заполняет меня до последнего сантиметра.

— Моя, — рычит он, прижавшись к моей коже, его бёдра работают как поршни. — Моя!

Тени у моего клитора исчезают и вцепляются в мои ягодицы, раздвигая меня шире, заставляя принимать его невозможно глубоко, пока он вколачивается в мою киску. Он заходит в меня до самого корня.

Теневой Папочка впивается зубами в изгиб моего плеча. Вспыхивает боль, резкая и яркая, смешиваясь с удовольствием, спиралью закручивающимся к точке невозврата.

— Твоя! — кричу я, отчаянно жаждая разрядки. — Твоя, будь ты проклят!

Надрывный звук вырывается у него, и его темп становится неистовым, будто он пытается трахнуть меня с силой, которая грозит вышибить дверь или сломать меня саму.

Белый свет взрывается перед моими глазами. Спираль лопается. Детонирует второй оргазм, и я содрогаюсь вокруг него, выдаивая его огненную плоть. На волю вырывается хриплый крик.

Я откидываю голову назад, теряясь в тёмном шторме, который бушует внутри меня. Мир сужается до столкновения наших тел, до влажного ритмичного звука того, как он уничтожает меня.

Его тело застывает, когда он вбивается до самого основания. Гортанный рёв вырывается у него, пока он пульсирует внутри меня, наполняя меня своей тьмой ещё больше.

Он выходит, и огонь в его глазах снова затухает до тлеющих углей. Его тени убирают прядь влажных от пота волос с моего лба и очерчивают свежий след от укуса на плече.

— Сера, — шепчет он.

Медленно чувства возвращаются. Глубокая, сильная ломота пульсирует между ногами, кожа содрана и покрыта отметинами. Моя одежда валяется на полу в лохмотьях.

Снаружи, приглушённый толстой дверью и дымкой секса, раздаётся автомобильный гудок. Реальный мир врывается обратно, холодный и резкий.

Теневой Папочка вздрагивает от этого звука, его глаза мгновенно снова превращаются в осколки обсидиана. Хрупкий момент рассыпается. Он осторожно опускает меня на пол, и мои ноги дрожат, едва удерживая меня.

Он отступает и сливается с тенями дома. Даже его лицо скрыто. Между нами воцаряется дистанция, наполненная невысказанными вопросами о том, что на него нашло, и приторным запахом крови и секса.

— Не хочешь объяснить, что это вообще было? — требую я.

Ярость, которая вела его, иссякла, оставив после себя странную, тяжёлую неподвижность.

Видя его молчание, я наклоняюсь, чтобы подобрать свою испорченную одежду. Укус ноет. Внутри я чувствую себя выскобленной до пустоты и присвоенной, бесповоротно помеченной. Его тьма задерживается под моей кожей — тяжёлое, собственническое пятно.

Я его. И в то же время я на него зла. И то, и другое может быть правдой одновременно.

Гудок раздаётся снова, на этот раз ближе и громче. Скрип шин и тормозов, хлопает дверь, и спустя секунды единственный тяжёлый удар в дверь эхом разносится по тихому дому.

Джеймс. И я практически чувствую его беспокойство, доносящееся с той стороны.

ГЛАВА 3

СЕРА

Я натягиваю на себя то, что осталось от моей одежды, и тянусь к дверной ручке. Позади меня Теневой Папочка материализуется ближе, удушающим присутствием у меня за спиной. Его тени призрачно скользят по моему бедру, защищая, словно предупреждение.

«Не надо».

Это слово эхом отдаётся у меня в черепе, но я всё равно поворачиваю ручку.

Джеймс заполняет дверной проём, как грозовой фронт. Его улыбка исчезла. Осталось что-то, высеченное из гранита и ярости, сплошные острые грани и стиснутые до белых костяшек кулаки.

Его глаза — эти обычно яркие, безумные, смеющиеся глаза — ледяные. Они скользят по мне одним сокрушительным взглядом, проводя инвентаризацию разорванной рубашки, едва держащейся на моих плечах. Свежего следа укуса, лиловеющего на шее. Моих припухших губ. Запаха секса, приставшего к моей коже, как парфюм.

Его челюсть сжимается так сильно, что я слышу, как скрипят зубы.

— Молитва, — голос звучит так, будто у него в горле гравий. Будто он глотает стекло, чтобы не сказать что-то хуже. — Христос, птичка.

Холод