Её монстры. Её корона - Холли Райан

Его следующая жертва. Жертва снова. Ещё одного мужчины. У меня сводит желудок, и я чувствую вкус желчи.

— Я не хотела это рассматривать, — говорю я, — но в глубине сознания, пока я смотрела эту запись…

Джеймс мрачно кивает, словно он тоже об этом думал.

— Но лица мы не видим, — продолжает Эдди, приближая фигуру. — Разрешение слишком плохое, и это просто чёрное пятно. Мы не можем установить личность наверняка. Откуда у тебя эта запись?

Тон Эдди меняется и становится резче. Он смотрит на Джеймса.

— Камеры, — Джеймс встречает его взгляд, не дрогнув.

— Какие камеры?

— Мои камеры.

— Ты поставил камеры на участке Серы? — выражение лица Эдди каменеет.

— Айе, — губы Джеймса приподнимаются, но это не улыбка, просто оскал.

— Ты это разрешала? — поворачивается ко мне Эдди.

Я смотрю на перила крыльца, где шляпки гвоздей похожи на ржавые улыбки.

— Я не знала.

Детектив резко разворачивается обратно к Джеймсу.

— Это незаконная слежка. Какое ты имеешь право…

— Мне похуй на права, — голос Джеймса превращается в низкое рычание. — Мне не похуй на то, чтобы Молитва была в безопасности и жива. Без человека, который следит за ней, мы бы вообще не узнали, что кто-то был в её машине.

— То есть ты её сталкеришь? Вот что это такое? — Эдди моргает, глядя на него.

Свет в глазах Джеймса потрескивает, когда он сжимает кулаки.

— Я присматриваю за тем, что принадлежит мне.

Это слово падает, как граната. И хотя дом за моей спиной напрягается, моя кожа гудит. Мне нравится принадлежать ему. И мне нравится принадлежать моему Теневому Папочке тоже.

Эдди замирает.

— Тебе?

— Айе.

— Она не собственность, — огрызается Эдди, каждый слог словно лезвие.

— Я и не говорил, что она собственность, — Джеймс делает шаг ближе к Эдди. Они почти одного роста, но Джеймс шире, весь — скрученная пружина мышц и едва сдерживаемое насилие. — Но она под моей защитой. Нравится ей это или нет.

— Защитой? — смех Эдди горький. — Так ты это называешь, когда смотришь на неё через скрытые камеры? Когда ты…

Он обрывается, его взгляд скользит к планшету в руках. Я вижу, как осознание расцветает, а затем прожигает его лицо, и уже знаю, куда всё идёт.

— Ты за ней наблюдал. Всё время, — выплёвывает детектив.

— Каждую. Грёбаную. Секунду, — улыбка Джеймса возвращается, острая и злобная.

— Ладно, хватит, — встаю между ними, подняв ладони к их грудям. — Это никуда нас не приведёт.

Эдди тычет пальцем в сторону Джеймса.

— Ты больной ублюдок, ты в курсе?

— Что я могу сказать? Мне нравится смотреть. Включая моменты с тобой, детектив, — голос Джеймса сочится ядом. — Прямо на этом крыльце каждую ночь. Ты всегда устраиваешь для нашей девчонки вполне себе маленькое представление. С душой.

Лицо Эдди белеет, затем краснеет.

— Ты тоже её трахаешь?

— Прекратите, — мой голос щёлкает, как кнут.

Они оба поворачиваются ко мне.

Я начинаю дрожать, внутри тлеет расплавленное ядро ярости, грозящее испепелить всё на своём пути.

— Вы оба. Прекратите.

Внутри дома что-то грохочет. Стекло разбивается. Ревнивая ярость Теневого Папочки обретает форму, потому что да, именно этого нам сейчас и не хватало.

Я смотрю на Джеймса.

— Ты поставил камеры снаружи моего дома.

— Айе.

— Внутри моего дома?

Пауза, затем:

— Не могу же я пробраться мимо твоего Папочки, верно?

Я шумно выдыхаю.

— В Канзас-Сити тоже?

— Айе, но не внутри, потому что после суда ты вообще не выходила из дома… пока не вышла и не приехала сюда.

— Ты вообще не выходила из дома? — мягко спрашивает меня Эдди.

Я качаю головой, и челюсть ноет от того, сколько истории я в неё вцепила. Детектив знает о Пенелопе «Пенни» Сескени, о прошлом, но он не знает меня в то время. Единственная причина, по которой Джеймс знает, — он наблюдал за мной, преследовал меня пять лет, пока я наконец не была готова приехать в Уичито за местью.

Эдди понимает намёк, что я не хочу говорить о Канзас-Сити, и продолжает допрашивать Джеймса.

— Значит, ты следовал за ней, как грёбаный псих-сталкер?

— Суть, — начинает Джеймс, делая шаг ближе ко мне, и его голос опускается до чего-то опасного и мягкого, — в том, что сегодня кто-то попытался тебя забрать, Молитва. И если бы я не следил… если бы твой монстр-папочка не слетел с катушек и не спугнул их, ты была бы уже мертва. Или хуже.

Он прав. И я не могу найти в себе злость на него из-за этого, потому что он спас меня. Он и Теневой Папочка спасли меня.

Я киваю.

— Я на тебя не злюсь.

— Что? — челюсть Эдди напрягается, пока он переводит взгляд с меня на него и обратно. — Он нарушил твою приватность, Сера. Твою автономию. Он преследовал тебя в Канзас-Сити, а теперь преследует здесь. То, что он считает, будто имеет право…

— Но ты ещё и злишься, что он смотрел, — давлю я. — Что он видел нас. Что он видел тебя.

Эдди не отвечает. Его молчание — уже ответ.

Я смотрю на них обоих. Джеймс, вибрирующий от жестокой ярости и территориальной ревности. Эдди, застывший в профессиональном возмущении, за которым скрывается что-то более первобытное. И за моей спиной, через открытую дверь, Теневой Папочка — удушающее, ревнивое присутствие, потому что двое других мужчин стоят слишком близко к тому, что он уже присвоил.

Они словно моя свита и моя пороховая бочка одновременно. Мой Кулак, мой Разум и моя Тень.

Я забираю планшет у Эдди, перематываю запись и смотрю снова. Фигура в чёрном скользит в мою машину, и я ставлю кадр на паузу, пытаясь разобрать хоть что-нибудь — рост, телосложение, походку. Но всё слишком зернистое.

— Это мог быть Алый Палач, — тихо говорю я. — А мог быть кто-то другой. Мы не знаем, кто. Мы не знаем, чего он хочет. Мы не знаем, вернётся ли он.

Внутри снова что-то грохочет. Тени пульсируют, агрессивные и требовательные.

— И чтобы во всём этом разобраться, мы даже не можем работать как команда, — продолжаю я, — потому что вы все слишком заняты тем, что метите территорию, вместо того чтобы реально думать.

Я снова опускаю взгляд на планшет и перематываю вперёд, к изображению убегающей фигуры.

Он вернётся. Кто бы это ни был, если я теперь попала в его поле зрения, он вернётся.

— Если вы правда хотите меня защитить, нам нужны правила, — говорю я.

— Правила? — бровь Джеймса выгибается, и я почти смеюсь от того, как он это произносит, будто никогда не слышал о таком понятии и не собирается его одобрять.

— Границы, —