Её монстры. Её корона - Холли Райан

Я делаю последний круг по дому, как человек хлопает себя по карманам перед выходом из паба. Телефон, ключи, бумажник. Улики, история, выход.

Затем дом без лишнего шума отдаёт меня обратно ночи.

Тьма складывается вокруг меня, будто ждала, но нормально вдохнуть я позволяю себе только через улицу, когда где-то неподалёку по рельсам стонет поздний поезд. Монстр внутри меня бьётся головой о кость, скучая и голодая по удару, убийству или траху.

Не сегодня, приятель. Сегодня вечером мы джентльмены.

Я скольжу в фургон, отрезаю мир дверью, и перчатки, маска и бахилы отправляются в пакет для сожжения. Всё на своих местах, всё учтено. Я пользуюсь антисептиком для рук, хотя на руках ничего нет, тру их друг о друга, пока кожа не начинает скрипеть. Суеверие — это ведь просто оценка рисков, айе? Просто здравый смысл, переодетый в ритуал.

Затем я открываю ноутбук, и мои маленькие незаконные окошки в «Gas N’ Go» оживают. Всего три трансляции по заправке. Одна широкая — на парковку, где в машине сидит незнакомец, парень, нанятый детективом, чтобы присматривать за нашей Молитвой. Я заметил его раньше, отметил его перекуры, то, как он наклоняет голову, когда ему скучно. Он не угроза. Просто ещё одна пара глаз, чтобы защитить её.

Одна трансляция — в глубине подсобки, и ещё одна — сбоку здания, под ленивым низким углом, который захватывает местечко, где Молитва прислоняется, когда у неё болит спина.

Вот она, руки упёрты за спиной в стойку, на губах маленькая улыбка, которая обманывает людей, заставляя думать, будто она мягкая. Мой взгляд скользит к синяку, распускающемуся у неё на шее там, где её достали теневые зубы. Метки, которые оставил не я, и это прекрасно, и это меня корёжит.

Часть меня хочет заменить их своими. Часть меня хочет добавить свои рядом, чтобы она была покрыта притязаниями, любовью, которая оставляет доказательства, чтобы она никогда не забывала, что ей поклоняются.

Наверное, я буду её делить, пока она остаётся моей Молитвой.

— Ох, только посмотри на себя, — говорю я, и идиотская улыбка тянет мне рот. — Ты богиня разрушения.

Она тянется за ручкой, не глядя, и прокручивает её в пальцах, и, клянусь, что-то святое вспыхивает у меня в рёбрах. Пара придурков забредает за чипсами, и она надевает то лицо для обслуживания клиентов, которое я ненавижу. Я смотрю, пока они платят и сваливают, пока её рот не отстёгивается от притворной вежливости и не возвращается к настоящему.

Вот тогда она прекраснее всего.

Я прижимаю большой палец к стеклу поверх её изображения — благословение, которого она не может почувствовать.

— Сделано, Молитва, — шепчу я. — Ты никогда не узнаешь, какую цену я заплатил за чистые руки.

И я не про кровь. Я про сдержанность. Я про мужчину со скучным именем, который спокойно дышит в своей постели наверху, потому что Молитва сказала: «тела шумят». Потому что она попросила точность вместо насилия. Потому что сегодня ночью я позволил плохой вещи сохранить своё лицо и всё равно согнул мир под её волю.

Это труднее, чем убить, понимаешь. Любой ублюдок может махнуть кулаком. Нужна любовь, чтобы его удержать.

— Спи, пока можешь, придурок, — говорю я ночи, имея в виду мужчину в доме, который только что покинул. — Завтра будет жарко.

ГЛАВА 6

СЕРА

Едва проходит пять секунд после того, как я возвращаюсь домой с работы, как кто-то стучит в мою входную дверь. Три резких удара прорезают низкое гудение холодильника и далёкий шёпот присутствия Теневого Папочки в вентиляции, потом в трубах, потом в стенах.

Это точно не Джеймс, который стучит всего один раз, зато громко. Алый Палач решил дерзко вернуться, даже с частным детективом, которого Эдди нанял присматривать за мной, припаркованным прямо перед домом?

Сомнительно.

Затаив дыхание, я иду к двери. Лампа на крыльце не горит, потому что всё ещё сломана. Через глазок я вижу Эдди: он стоит в слабом лунном свете, его мрачное лицо плохого парня вырезано резкими плоскостями тени. Осанка жёсткая, плечи скованы, эмоции сдержаны, как скороварка, готовая сорвать крышку одной лишь зажатой до предела волей.

Я отпираю дверь и открываю её.

— Нам нужно поговорить.

Он заходит внутрь, запах свежих листьев и холодного ночного воздуха цепляется за его чёрную кожаную куртку.

Он осматривает тусклый коридор в поисках Теневого Папочки или кого угодно ещё, кого сочтёт угрозой, а потом переводит на меня напряжённый взгляд. Пряди его тёмных волос падают на один голубой глаз, пока он смотрит на меня.

Я закрываю за ним дверь с контролируемым щелчком.

— Уже за полночь. Я как раз собиралась ложиться.

— Ну, ты не спишь, — его взгляд скользит по мне и цепляется за метку на моей шее. — Это не подождёт.

Я прислоняюсь к двери, скрещивая руки. Движение натягивает тонкую хлопковую рабочую рубашку у меня на груди.

Его глаза на долю секунды отслеживают это, прежде чем резко вернуться к моему лицу.

— Тогда говори, — велю я.

Он делает вдох.

— Вся эта история с Джеймсом.

— Какая именно вся история с Джеймсом, Эдди? — приподнимаю я бровь.

— Ты играешь с огнём. Позволяешь ему втягивать тебя в его… хаос, — он выплёвывает это слово. — Камеры? Тебя это не беспокоит? Взлом дома этого типа Девлина сегодня ночью? Подбрасывание улик? Господи, Сера. Я детектив. Я не должен знать, что это дерьмо происходит.

— Мужчинам постоянно сходит с рук, когда они избивают своих жён и девушек. Мы просто проследим, чтобы этот заплатил.

— Став судьёй, присяжными и… кем? Палачом? — его челюсть напрягается. — Ты думаешь, Джеймс остановится на подброшенных уликах? Потому что, мать твою, очень похоже, что он подарил тебе отрубленную кисть Фарли как какой-то извращённый подарок.

Я думаю о мёртвом теле Рика в уборной «Gas N’ Go». О руках Джеймса, скользких от крови, сжимающих мои бёдра. О сыром, первобытном заявлении прав. О том, как насилие перетекло в секс, став неотличимым от него.

— Джеймс добивается результата, — говорю я. — Он сделает то, что я скажу. Он уже доказал свою преданность.

— Преданность? — Эдди делает шаг ближе и убирает волосы с глаз. Сдержанная ярость исходит от него почти физическим жаром. — Он хищник, Сера. Он заворачивает это в преданность, в защиту, но он тебя поглотит. Утащит вниз, во тьму, вместе с собой. Я кое-что раскопал, и «Джеймса»