Её монстры. Её корона - Холли Райан

Теперь он близко. Достаточно близко, чтобы я видела золотые искры в его голубых глазах, напряжённые морщинки у рта. Достаточно близко, чтобы чувствовать, как в нём вибрирует злость. Его слова жалят. Не потому, что они полностью ошибочны. А потому, что они скребут по той части меня, которая жаждет тьмы, предлагаемой Джеймсом, по той части, которая уже запятнана.

— Ты правда думаешь, что используешь его? — давит Эдди, его голос низкий и настойчивый. — Думаешь, ты всё контролируешь? Он играет тобой, Сера. Использует твою боль, твою ярость, чтобы оправдывать собственное насилие. А ты ему позволяешь. Ты становишься…

— Становлюсь кем, детектив? — мой голос — шёпот, острый как бритва. — Одной из них? Одним из плохих парней?

Слова повисают в воздухе, обвинение и подтверждение одновременно.

Что-то мелькает у него в глазах. Страх? За меня? Или за себя?

— Да, — отвечает он.

Я отталкиваюсь от двери, и один шаг прижимает меня вплотную к нему. Его тело напряжено, собрано в пружину и излучает жар.

— Ты всё повторяешь себе, что пытаешься меня спасти, — моё дыхание шёпотом касается его губ. — Благородный детектив, ведущий праведную борьбу. Защищающий невинных, — поднимаю руку, почти касаясь его груди. — Но ты лжёшь.

Его дыхание сбивается. Его глаза прикованы к моим, голубые омуты отражают тусклый свет коридора и что-то более глубокое, голодное.

— Ты здесь не для того, чтобы спасти меня, Эдди, — мой голос опускается ниже, становится холоднее. — Ты здесь, чтобы смотреть. Увидеть, как далеко я зайду. Как глубоко я буду гореть, — провожу кончиком пальца по центру его груди. — Ты ждёшь разрешения, ждёшь, позволю ли я тебе коснуться пламени.

Его контроль истончается. Я вижу это по пульсу, бьющемуся у него в горле, по тому, как его руки сжимаются по бокам. Он не отступает. Он подаётся ближе, притянутый к инферно, которого, как он утверждает, боится.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашиваю я, склоняя голову. — Гореть вместе со мной?

Его ответ — в рваном вдохе, в жаре, льющемся от него. Его взгляд падает на мой рот.

Испытание задано.

Я преодолеваю последний сантиметр.

Я врезаюсь ртом в его рот, требованием грубым, голодным, подпитанным напряжением, гудящим между нами. Эдди низко стонет в горло, звук капитуляции и нужды. Его руки сжимают мои бёдра, притягивая плотнее к себе.

Поцелуй углубляется, становится жестоким. Наши зубы сталкиваются. Наши языки сражаются. Это меньше похоже на близость, чем на бой — борьбу за доминирование, которую ведут губами, дыханием и грубой силой, оставляющей синяки.

Я первой разрываю поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть ошеломлённый голод в его глазах. Его зрачки расширены, поглощают золотые искры. Губы припухли, влажные от моих. Я провожу большим пальцем по нижней.

— Наружу, — приказываю я, голос хриплый от намерения.

Мой Теневой Папочка ведёт себя хорошо, собравшаяся темнота в коридоре, которая всегда наблюдает, но улица — наше с детективом место. Место, где я могу доказать ему, как далеко во тьму он способен зайти.

И я знаю, что он жаждет этой тьмы, потому что именно он ведёт меня через входную дверь. Шершавое дерево перил впивается мне в поясницу, когда Эдди прижимает меня к ним. Его тело запирает меня в клетке, жар исходит из-под его одежды.

— Не волнуйся, — рычит он. — Я отправил частного детектива домой.

— Как будто мне не плевать, — смеюсь я.

Его рот снова находит мой, теперь уже отчаянный. Его руки везде: путаются в моих волосах, скользят по бокам, сжимают мою задницу, чтобы прижать меня к твёрдому бугру его эрекции, натянутой под джинсами.

Трение электрическое, разряд прямо в самую сердцевину. Я выгибаюсь к нему в безмолвном требовании.

Он понимает. Его пальцы тянутся к пуговице на моих рабочих брюках. Молния с шорохом ползёт вниз, и холодный ночной воздух касается моей кожи. Его рука скользит под тонкую ткань моих трусиков, находит меня мокрой и жаждущей. Он снова стонет, звук сырой, а его пальцы гладят, кружат, вдавливаются глубже — всё, что мне нужно от него, и именно так, как надо.

Удовольствие сворачивается внутри, острое и срочное.

Я задыхаюсь у его рта, хватаюсь за его широкие плечи и обвиваю ногами его бёдра, сцепляя лодыжки у него за спиной.

— Трахни меня.

Он рвёт собственные джинсы, стаскивая их ровно настолько, насколько нужно. Член выскакивает на свободу, толстый и готовый в его руке. Он пристраивается. Его глаза встречаются с моими — яркие, спрашивающие, всё ещё ищущие разрешения, даже теперь, после того как мы трахались каждую ночь с той самой первой ночи.

Мой ответ — резкий укус за его нижнюю губу.

Он входит.

Глубоко, жёстко, заполняя меня одним толчком. Растяжение восхитительное, трение идеальное, потому что он сдвинул мои трусики в сторону, и сбившаяся ткань трётся о мой клитор.

Эдди сразу задаёт безжалостный ритм, его бёдра врезаются в мои, он вбивается глубоко и отстраняется только затем, чтобы снова с силой вернуться внутрь. Каждый толчок встряхивает меня о неподатливые деревянные перила, их укус удерживает меня на земле, даже когда он грозит расплести меня на части. Его руки сжимают мою задницу, пальцы впиваются, чуть приподнимая меня, чтобы принять его глубже, чтобы подогнать под тот жестокий угол, который ему нужен.

Его имя срывается у меня из горла. Он зарывается лицом мне в шею, дыхание горячее и рваное на моей коже.

Он трахает меня с сосредоточенной яростью, будто пытается изгнать собственных демонов, вгоняя их в меня. Его руки сжимают мою задницу, приподнимают, меняют угол, вбиваются глубже и жёстче. Каждый толчок, каждое последующее скольжение трусиков по моему клитору вырывает из меня сдавленный звук. Удовольствие нарастает, неумолимое давление сворачивается всё туже и туже.

Я запускаю руки под его куртку, мои ногти впиваются ему в спину.

— Сера… — рычит Эдди в ответ, проклятие на губах. Его бёдра врезаются в мои, грубо и идеально. — Блядь…

Он уже звучит уничтоженным.

Одна его рука скользит вверх по моему позвоночнику, зарывается в волосы, сжимая их в кулаке. Он запрокидывает мне голову, обнажая горло. Его рот опускается, и губы, зубы и язык присваивают точку пульса, изгиб моей шеи. Он сосёт жёстко, оставляя клеймо, которое, я знаю, к утру расцветёт лиловым рядом с меткой Теневого Папочки. Заявленное право на помятой синяками плоти.

Острая боль смешивается с глубокой ломотой от него внутри меня, с неумолимым давлением, нарастающим низко в животе. Удовольствие сворачивается туго и срочно. Я близко, так близко. Темнота, шершавое дерево,