Согласившись с боссом - Оливия Хейл

человек. Я впитываю все. Оленьи рога на стене. Фотография в рамке с генеалогическим древом, пожелтевшая от времени. Это как кабинет редкостей — тщательно украшенный и богато обставленный.

— Ты женился на мне, чтобы унаследовать этот дом, — говорю я.

Он останавливается у эркера в гостиной. Здесь был бы отличный уголок для чтения, думаю я, глядя на задний двор. Хотя не уверена, что слово «задний двор» подходит. Скорее, поместье. Лужайка и сады за ней кажутся бескрайними.

— Да, — говорит он.

— Это была выгодная сделка?

Виктор одаривает меня ироничной улыбкой.

— Я еще не решил.

— Из-за меня или из-за дома?

— Из-за обоих, — говорит он, и мне кажется, что его взгляд пронзает меня насквозь.

Я сглатываю.

— Покажешь мне остальное?

Он кивает. Мы проходим через кухню, гостевую спальню, три ванные комнаты. Завершаем круг в прихожей у двух величественных лестниц. Дом прекрасен. В каждой половице чувствуется характер.

— Хочешь подняться наверх?

— Если ты хочешь показать, то да.

Он ведет меня вверх по лестнице, я позволяю руке скользить по перилам.

— Это была его комната, — говорит Виктор, кивая в сторону коридора. Я едва могу разглядеть хозяйскую спальню.

— О.

— А это, — говорит он, указывая на ничем не примечательную гостевую спальню. — Была моя.

Я так мало знаю о его прошлом, его жизни, его семье. Я знаю, что его родителей нет рядом.

— Ты вырос в этом доме, — тихо говорю я.

Виктор кивает.

— С восьми лет.

Он толкает полуоткрытую дверь, мои глаза расширяются при виде сокровищ внутри. Это кабинет и он великолепен. Многостворчатые окна выходят на поместье, впуская последний дневной свет в комнату, которая могла бы быть создана для Уинстона Черчилля.

Широкий дубовый стол с кожаной вставкой стоит посередине. Пол устилает толстый восточный ковер. Вокруг нас книжные шкафы. Мои глаза скользят по корешкам, по памятным вещам, трофеям и фотографиям.

— Это был кабинет твоего деда? Выглядит прекрасно. Прямо, как в кино.

Виктор не отвечает, я отрываюсь от разглядывания маленькой бронзовой статуэтки собаки. Он стоит перед фотографией в рамке, висящей у двери. Руки в карманах, челюсть напряжена.

Возможно, решение привести меня сюда было импульсивным. Способ показать, что я была неправа, обвиняя его в ночных похождениях.

Но здесь ему некомфортно.

— Мне жаль, — говорю я.

— О чем?

— О потере твоего деда. Я не сказала тебе этого, когда он умер.

— Ты организовывала его похороны, — говорит Виктор. — Ты была там.

— В каком-то смысле, наверное, — я подхожу ближе, голос понижается. — Ты приезжаешь сюда, чтобы чувствовать себя ближе к нему?

Виктор отводит взгляд.

— Нет. По крайней мере, неосознанно.

— Теперь это твой дом. Планируешь… что-то менять?

— Да. Мне нужно все тут разобрать. Его вещи повсюду. Вещи моих родителей повсюду.

— Твои родители погибли, когда тебе было восемь?

— Да, — он кивает на фотографию позади себя, ту, которую разглядывал.

Два мальчика, один на голову выше другого, стоят перед улыбающейся парой. Мужчина обнимает женщину за талию, а свободную руку кладет на плечо младшего мальчика. Они стоят перед этим самым домом, понимаю я, но в разгар лета. Колени младшего мальчика разбиты, а улыбка широкая.

Это Виктор. Глаза знакомы, как и густая копна волос, только тогда гораздо светлее. Он улыбается в камеру так, будто никогда не знал ничего, кроме радости.

— О.

Виктор отворачивается.

— Это было давно.

— Это твой брат?

— Да.

— Как его звали?

— Филипп, — Виктор поворачивает голову, разминая шею, каждая линия его тела напряжена. Ему некомфортно. Неловко, что я здесь. Неловко в этом пространстве.

Я отступаю от фотографии.

— Спасибо.

— За что?

— Что показал мне это.

Он открывает дверь, и я выхожу из кабинета его деда. Виктор следует за мной, на полпути по коридору его плечи расслабляются.

Я ловлю его за рукав.

— Прости меня.

Он замирает — высокая, одетая в костюм тень рядом со мной в тускло освещенном коридоре.

— Ты уже говорила это.

Я качаю головой.

— Нет, я обвинила тебя в том, в чем у меня не было доказательств и возможности подтвердить. Не говоря уже о том, что по условиям нашего брака ты имеешь на это право.

— Не извиняйся, — говорит он. — Или ты заставишь меня сделать то же самое. За то, что я заявил на тебя права в галерее твоей подруги.

— Ты? Извинишься?

— Это было бы впервые, — он кладет твердые пальцы мне под подбородок и приподнимает мое лицо. — Я не ускользаю по ночам. Я здесь. Не занимаюсь сексом.

Я не могу думать, когда он так близко.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Джейк меня не интересует.

— Хорошо, — говорит он. Он так близко, что слово касается моих губ, а затем он опускает голову и целует меня.

Не кратко и не нежно. Не то чтобы это был наш первый поцелуй. Он прижимается губами к моим с силой и теплом, так же деловито, как и все, что он делает.

Может, от неожиданности, или от долгих месяцев без какого-либо физического контакта с мужчиной. Может, от стресса сегодняшнего дня.

Но я отвечаю на поцелуй.

Он стонет мне в рот, руки скользят вокруг моей талии. Мое тело напрягается, сужается, все ощущения исходят от точек соприкосновения. Моя спина упирается в стену.

Я поднимаю руки, чтобы обвить их вокруг его шеи, одна из моих рук зарывается в его густые волосы.

Я касаюсь Сэнт-Клера.

Его руки сжимаются на моих бедрах, и он, кажется, думает о том же, о чем и я, потому что он отрывает губы от моих.

— Майерс, — бормочет он.

Мой шепот прерывист.

— Это заставило тебя думать о работе?

— Что?

— Ты называешь меня Майерс, только когда мы говорим о работе.

Я жалею о своих словах, потому что он поднимает голову, между бровей залегла складка.

— Могу тебя заверить, я не думал о работе. Совсем.

— Я тоже.

Его губы изгибаются, и он тянется, чтобы взять прядь моих волос и пропустить между пальцев. Он смотрит на нее мгновение, прежде чем убрать ее за мое ухо.

— Что ж, — говорит он, отступая от меня. В темноте его глаза блестят. — Поехали домой, пока мы не сделали того, о чем пожалеем.

ГЛАВА 14 Виктор

Хорошо, что я никогда не знал, каков на вкус поцелуй Сесилии Майерс. Если бы почувствовал его ранее, я бы и каплю работы не сделал, зная, что она сидит за дверью моего кабинета каждый божий день — в скромной одежде, с хвостиками и губами, которые можно пожирать взглядом.

Боль в мышцах рук заставляет