Согласившись с боссом - Оливия Хейл

Он поцеловал меня.

В висок, лишь на мгновение, но все же.

И это не было оговорено заранее.

— Виктор, — говорю я. — Если ты думаешь, что я буду счастлива быть…

— Мистер Сэнт-Клер, — прерывает нас мужчина. — А это, конечно же, новая миссис Сэнт-Клер?

— Да, — говорит Виктор, вот его рука снова скользит мне на талию, не заботясь о самосохранении. — Рад видеть вас здесь, Хэдли.

— Взаимно, — мужчина неуверенно улыбается мне. Он средних лет, с камерой в руках. — Не возражаете, если я сделаю снимок вас двоих на фоне, эм, этой картины?

— Нисколько, — говорит Виктор, поворачиваясь ко мне. — Хэдли работает в «Post».

Я надеваю самую широкую улыбку, потому что, Виктор или нет, мы делаем это ради Надин. Камера вспыхивает, я отхожу от него, как только Хэдли опускает ее.

— Что вы думаете об искусстве? — спрашиваю я Хэдли. — Вам не нравятся эти краски?

Это запускает час настолько интенсивного нетворкинга, что у меня нет возможности высказать Виктору все о его собственническом поведении. В голове у меня только одно: звук его спальни, закрывающейся по ночам, когда он исчезает из квартиры.

Но у него хватает наглости целовать меня в висок или реагировать так, как прошлой ночью, когда я упомянула о флирте.

Я крепко обнимаю Надин, когда вижу ее. Она искренне благодарит Виктора, но затем снова исчезает, уносимая потоком посетителей. Сегодня ее звездный час, каждому нужна частичка ее.

Мы остаемся одни перед картиной «Умеренность», когда я получаю свой шанс.

— То, что ты сделал там, было нечестно. И твоя реакция прошлой ночью.

Виктор поворачивает ко мне свои плоские голубые глаза.

— Поясни.

— Мы никогда не договаривались о безбрачии или моногамии.

— Я в курсе.

— Да, я уверена, что в курсе, — говорю я. — Но это работает в обе стороны, дорогой муж.

— Я в курсе, — повторяет он, глаза сужаются. — Но это не значит, что ты можешь флиртовать в комнате, полной людей, принадлежащих к арт-элите Нью-Йорка, многие из которых с камерами и пришли писать репортажи. Подумай, как это будет выглядеть.

— Я просто разговаривала.

— С человеком, чей гардероб ты уже планируешь организовать, — говорит Виктор, его голос понижается от гнева. — Или это был не он? Ты все еще ждешь, когда тебя познакомят с твоим прекрасным принцем?

— Меня ни с кем не знакомят. Это была глупая идея, мне не стоило тебе о ней рассказывать, это ясно. Но дело не в этом.

— Тогда в чем дело, Сесилия? Объясни мне.

Я подхожу ближе, косясь на пару рядом с нами. Не хочу, чтобы нас подслушали.

— Ты проводишь несколько ночей в неделю вне дома. Я говорила тебе, что знаю об этом, и ты не отрицал. Почему тебе можно с кем-то встречаться, а мне нет? Не то чтобы простой разговор с кем-то здесь попал на первые полосы газет. Твоя хрупкая мужская гордость, уверена, останется цела.

Голос Виктора резок.

— Что именно, по-твоему, я делаю по ночам?

— Хочешь, чтобы я разжевала?

— Да, думаю, да.

— Если тебе можно заниматься сексом, то и мне можно, — говорю я. Слово «секс» эхом разносится по огромному пространству. Я оглядываюсь, но никто на нас не смотрит.

— Секс, — говорит Виктор. Голос его звучит, как полночь. — Майерс, у меня не было секса с тех пор, как я женился на тебе. Что, если ты помнишь, было несколько месяцев назад.

Он говорит так, будто это мучительное открытие.

— Я помню. Я была там.

— Отлично. Так что, что бы ты там ни думала, в чем меня обвиняешь, уверяю тебя, это не то.

— Тогда куда ты ходишь по ночам?

Его челюсть напрягается, а затем он отворачивается от меня, глядя на толпу.

— Как только мы уйдем, я тебе покажу.

ГЛАВА 13 Сесилия

Поездка проходит в напряженной тишине. Он сел за руль сам, и, поглядывая на него краем глаза, я думаю, не для того ли, чтобы занять руки. Машина под руками и дорога, на которую можно смотреть — идеальное комбо для отвлечения.

Мы не разговаривали с тех пор, как он сел за руль, увозя нас все дальше и дальше из города. Небоскребы сменяются среднеэтажными домами, которые вскоре переходят в роскошные пригороды.

Широкие улицы, по которым мы едем, высажены деревьями. Я замечаю электронные ворота и бассейны за заборами. Старые викторианские дома и очаровательно потрескавшийся асфальт только подчеркивают богатство, скрывающееся за этими живыми изгородями.

Я никогда не была в этой части Лонг-Айленда.

Я смотрю в окно и заговариваю впервые с тех пор, как мы покинули галерею.

— Мы едем к кому-то из твоих родственников? Я, может, слишком нарядно одета.

Виктор издает резкий смешок.

— В некотором смысле, да.

— О. Ты уверен, что я не слишком нарядна?

— Ты не слишком нарядна, — говорит он. Короткая пауза. — Я в костюме, Сесилия.

Забавно, но в моем сознании он всегда в нем. Даже у себя дома я видела его только в костюмах, когда он уходил на работу или возвращался.

Он сворачивает на улицу поменьше. Асфальт здесь гладкий, а по обеим сторонам растут гигантские дубы, такие толстые, что их не обхватить руками. Машина замедляется до ползущей скорости перед каким-то владением, он въезжает на подъездную дорожку. Огромные кованые ворота распахиваются на электронных петлях.

Дом огромен.

Это мое первое впечатление. Огромный, викторианский и прекрасный, со ставнями и верандой по периметру. Вдоль здания высажены самшитовые изгороди, уступающие место каменной лестнице, скользкой от листьев. За домом я вижу лужайку, тянущуюся к высоким деревьям. Поблизости ни соседей.

— Ничего себе. Этот дом…

Виктор паркует машину.

— Он многое собой представляет.

Воздух здесь кажется гуще, пахнет осенью, дождем и природой. Мы идем к крыльцу и пугаем белку. Она перебегает лужайку.

— Это дом твоего деда?

— Да, — он отпирает входную дверь, и вот так, внезапно, все встает на свои места. Вот куда он ходит по ночам. Вот где он скорбит, даже если никогда не назовет это так.

Он не смотрит на меня. Интересно, не жалеет ли он уже. Что я здесь и вижу так много его самого. Но когда я вхожу в обшитую деревом прихожую, его сухой голос становится голосом гида. Он рассказывает мне о владении и комнатах.

Я следую за ним через гостиную с огромным камином, в столовую со столом, достаточно большим, чтобы усадить двенадцать