Волчья ягодка - Виктория Рогозина

Он сделал короткую паузу, потом добавил:

— Недавно выяснил, что этот умник пытался подключиться к твоему ноутбуку. Хотел следить за тобой.

Я приподняла голову и тихо, почти шепотом сказала:

— Это лицемерно.

Он чуть повернул голову, и наши взгляды встретились.

— Что? — спросил он мягко, но в этом тоне прятался лёд.

— Лицемерно, — повторила я, чуть громче. — Ты сам следишь за мной, Феликс.

И вдруг уголки его губ дрогнули. Не саркастично — скорее тепло, как будто я сказала что-то невинно-забавное.

— Конечно, — ответил он, медленно, будто пробуя каждое слово. — Потому что должен знать, как у моей ягодки дела.

Он произнёс это почти шепотом, с какой-то хищной нежностью, и мне вдруг стало не по себе от того, насколько спокойно и естественно он это сказал. Как будто это не одержимость. Как будто это — норма.

Феликс чуть выдохнул — тихо, с каким-то странным, хрипловатым звуком, и прикрыл глаза. Его рука всё ещё покоилась у меня на талии, но теперь он притянул ближе, так, что наши тела соприкоснулись. Тепло от него накатывало волнами, и прежде чем я успела понять, что происходит, его дыхание скользнуло по моей шее.

Он прижался носом к коже — осторожно, почти благоговейно, будто вдыхал не аромат, а само моё присутствие. Мир будто на секунду растворился. Жар стремительно поднялся к лицу, сердце ударило где-то под рёбрами — быстро, сбивчиво, как у птицы, попавшей в ловушку. Мне хотелось отстраниться, но тело не слушалось. Оно будто предало меня, сдаваясь без боя.

— Ты… — его голос был хриплым, сдержанным, — невероятно пахнешь.

Эти слова будто пробили защиту, заставив меня резко сглотнуть. Воздух стал вязким, слишком плотным, и я, стараясь хоть как-то отвлечься от этого странного жара, выдавила:

— Разве… не слишком надуманный повод был выбран для этой… стрелки?

Он не сразу ответил. Его ладонь чуть сильнее сжала мою талию, потом, словно нехотя, Волков заговорил, не открывая глаз:

— Я не собирался его бить, — тихо сказал он, — ты права. Мы в разных категориях. Но… — он наконец посмотрел на меня, — я не позволю ему вмешиваться в твою жизнь.

Я непонимающе качнула головой. В горле пересохло.

— Зачем? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Почему тебе вообще не всё равно?

Феликс не ответил сразу. Его пальцы прошлись по моей спине — медленно, вдоль позвоночника, и он чуть наклонился вперёд, заставляя меня прижаться к нему, буквально упасть грудью на его плечо.

— Потому что, — тихо, почти у самого уха произнёс он, — Глеб хоть и гений, но у него грязные руки. Его ловили на сливах откровенных материалов.

Он выдохнул, чуть крепче обнимая, словно оберегая от чего-то невидимого.

— Я не мог позволить, чтобы хоть одно твоё фото… хоть одно видео… — его голос стал глуше, опаснее, — оказалось в таких руках.

Меня будто обдало холодом, несмотря на то, что его тело источало жар. Внутри всё смешалось — страх, растерянность, злость и какое-то глупое, неуместное ощущение безопасности. Как будто этот человек, которого я должна бояться, — единственный, кто действительно следит за тем, чтобы со мной ничего не случилось.

— Как мне понять, что это правда? — слова сорвались тихо, едва слышно. Мне хотелось верить, но ещё сильнее — не верить вовсе.

Феликс чуть приподнял голову, посмотрел прямо, спокойно, без тени раздражения.

— Очень просто, — ответил он. — Спроси у него самого. Или поищи в сети. История была громкая, следы не затереть.

Я прикусила губу, чувствуя, как колебания внутри превращаются в глухую боль. Он говорил уверенно, почти слишком. Но именно в этой уверенности было что-то, что заставляло сомневаться не в нём, а в себе.

— Я никогда не лгал тебе, — добавил он после короткой паузы. — И никогда не стремился причинить боль.

Он чуть наклонил голову набок, его взгляд стал мягче, но в голосе всё равно звучала сталь.

— Не понимаю, почему ты чувствуешь себя сломленной. Почему — униженной.

Я только покачала головой. Объяснять было бесполезно — он просто не способен увидеть всё это изнутри. То, как слова режут. Как взгляды жгут. Как каждая мелочь превращается в укол, пока внутри не остаётся ничего, кроме усталости.

И вдруг я почувствовала — его руки снова крепче сомкнулись вокруг меня. Он прижимал к груди, туда, где под тканью рубашки угадывался рельеф и набитый рисунок — тот самый, который я сама набивала ему. Я невольно попыталась чуть отстраниться, но он не отпустил полностью, только ослабил хватку ровно настолько, чтобы позволить движение.

Отогнув край его рубашки, я скользнула взглядом по коже. Татуировка — чёрные линии, уходящие под ворот, аккуратная, будто вырезанная, — заживала идеально. Ни воспаления, ни следа раздражения.

И вдруг — хриплый, низкий, почти неуловимый шёпот у самого уха:

— Осмотри её.

Воздух будто стал гуще. Я нервно сглотнула, чувствуя, как пальцы дрожат. Но всё же, почти машинально, потянулась к пуговицам. Одна. Вторая. Третья. Ткань чуть разошлась, открывая больше рисунка — тонкие линии, переплетения, символы, будто древние знаки. Всё сделано безупречно, с какой-то почти болезненной тщательностью.

Я провела пальцем вдоль края — кожа под ним была тёплой, живой. Татуировка действительно заживала идеально. И почему-то именно это — не сила его рук, не хрип в голосе — вдруг пробрало до дрожи. Я рассматривала татуировку внимательно, почти профессионально, стараясь отрешиться от всего, что происходило между нами. Да, я постаралась. Линии легли ровно, глубина цвета идеальная, контуры чистые. Пара крошечных мест требовала коррекции — но это пустяк, работа почти безупречна. Впервые за день я почувствовала лёгкое, почти забытое чувство — удовлетворение от проделанного труда.

Провела пальцами по контуру, по тонкой линии, уходящей под ворот рубашки. Кожа под подушечками пальцев была горячей — и вдруг Феликс хрипло выдохнул, почти стон сорвался с его губ. Он запрокинул голову, будто сдерживая себя, а его ладонь, скользнув по моей спине, поднялась выше — на затылок, мягко, но властно запуталась в моих волосах. Я вздрогнула. Сердце подскочило, дыхание сбилось, и первая мысль — он снова попытается меня поцеловать. Я почти приготовилась отстраниться, но не ожидала того, что он просто подастся вперёд и… замер — так близко, что между нашими губами оставались миллиметры.

Его дыхание было горячим, неровным. Каждая волна этого тепла касалась моей кожи, и казалось, будто весь мир сжался до этого крошечного расстояния. Сердце билось неистово, как пойманная птица в клетке, рвущаяся наружу. Я