После развода. Осталась лишь ненависть - Алиса Верди

— А вы за всеми мамами так ходите? — вдруг спрашивает Никита.

Я чуть не спотыкаюсь второй раз.

— Нет, — отвечает Горан. — Только за теми, кто может упасть.

— Мам, он смешной, — заявляет Никита.

— Никита… — предупреждаю я.

— Что? Он же не злой.

Я бросаю быстрый взгляд на Горана.

И вижу, что он… улыбается?

Едва заметно, но да, похоже на то.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

Подъезд встречает нас темнотой и облупленными стенами.

Я лихорадочно ищу ключи, стараясь не опираться на ногу.

— Дальше не надо, — говорю я, не оборачиваясь. — Спасибо. Мы дома.

Я поворачиваю ключи в замке и открываю дверь.

— Уже пришли, — отвечает он. — Поздно.

В смысле?

— Может, мы угостим его чаем? — предлагает вдруг Никита. — Он ведь помог.

Вижу, как Горан бросает быстрый взгляд на темную прихожую.

— Я бы выпил чаю, — кивает он.

— У нас нет чая! — сжимаю я челюсти.

— Есть. Зеленый, в верхнем шкафчике, — любезно подсказывает Никита.

Зашибись!

Я бросаю на сына убийственный взгляд.

И тут Никита решает все за меня.

Он просто делает шаг и берет Горана за руку.

— Пойдем, я покажу где чай. И печенье тоже есть.

Горан проходит внутрь, явно специально игнорируя предупреждение в моем взгляде, а мне не остается ничего другого, кроме как тоже зайти.

Внутри у меня все сжимается.

Это неправильно.

Он не должен быть здесь.

В моей квартире. На моей кухне. Рядом с моим сыном.

Но я иду следом.

Кухня у нас маленькая, но сейчас, когда тут Горан, она кажется особенно тесной.

Никита тут же включает свет, деловито залезает на табуретку и тянется к верхнему шкафчику.

— Вот, — сообщает он. — Тут чай. А печенье — здесь. Но можно только одно.

— Почему только одно? — спокойно спрашивает Горан, присаживаясь на край стула.

— Потому что если есть много сладкого, зубы портятся, — важно объясняет Никита, щелкнув кнопкой от чайника. — И мама ругается.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то вроде  "Никита, хватит" , но понимаю, что поздно.

Они уже разговаривают так, как будто давно знакомы.

— Умный подход, — кивает Горан. — А ты сам чай любишь?

— Не-а. Я какао люблю. Но мама говорит, что вечером нельзя, потом не усну.

— Логично.

Я стою у мойки, держась за столешницу, и чувствую себя лишней. На собственной кухне.

Горан ведет себя спокойно. Не лезет. Не давит.

Просто отвечает. Слушает. Смотрит.

Внимательно так оглядывается, словно сканирует тут все — обстановку, мебель, фотографии на полках. Ощущение, что он даже кружки посчитал.

И это почему-то бесит сильнее всего.

Чайник шумит, закипая.

Никита достает из ящика пробковые подставки.

— Это под кружки, — поясняет он, — чтобы следы не оставлять на столе.

Горан кивает с серьезным видом и разливает чай.

— Ты очень хозяйственный.

— Это у меня от мамы, — Никита тоже кивает.

— А от папы что? — вдруг спрашивает Горан.

У меня сердце замирает. Я уже было открываю рот, но так и не нахожусь, что сказать.

Впрочем, за меня отвечает Никита.

— А от папы я упрямый, — говорит он и, задумавшись на секунду, добавляет: — И умный.

Горан делает глоток чая.

— Но папа сейчас с нами не живет, — продолжает Никита. — Но он все равно самый лучший.

Я застываю.

— Конечно, он же твой папа, — глухо говорит Горан.

— Ага, — уверенно кивает Никита. — Самый-самый! Мы с мамой его очень любим!

Глава 33

Горан

Фраза повисает в воздухе.

Папа сейчас с нами не живет. Но мы с мамой его очень любим.

Это не "у нас нет папы".

Это не "он умер".

Это не "он плохой".

Нет.

Это "он где-то есть, просто сейчас он не здесь".

Хмм, интересно.

Я делаю вид, что просто пью чай.

Киваю. Как будто это вообще не имеет значения.

Но внутри что-то резко дергается.

Зло. Неприятно.

Я медленно оглядываюсь на кухне. Не нарочно — само выходит.

Светло бежевые шкафы, разномастные кружки, детские рисунки на холодильнике.

Все чисто и аккуратно, и в целом, даже уютно.

Но слишком простенько.

Она живет явно очень скромно.

Может, поэтому и не хотела увольняться?

Может, у нее реально денег нет?

Мне становится очень стыдно за свои попытки принудить ее к увольнению.

Но какого черта?..

Взгляд скользит дальше.

Мужских вещей нет.

Ни ботинок.

Ни куртки в прихожей.

Ни следов чьего-то постоянного присутствия.

Они живут тут вдвоем.

Я хмыкаю про себя.

— Мам, а можно мне тоже печенье? — спрашивает Никита.

— Нет, мы скоро будем ужинать, — автоматически отвечает Яна.

Он горестно вздыхает, пожимает плечами.

— Тогда я пойду пока поиграю?

— Конечно.

Он уходит в комнату, оставляя нас на кухне вдвоем.

Тишина становится напряженной.

Я ставлю кружку на стол.

— Ты ногу подвернула, — говорю я. — И делаешь вид, что все в порядке.

Она смотрит в сторону, а не на меня.

— Потому что так и есть.

— Ну да. Ты хромаешь.

— Уже нет.

Я смотрю на нее.

Она стоит, опираясь на столешницу, и явно бережет ногу.

— Не пойму, к чему это геройство? Думаешь, так ты выглядишь сильнее?

— Не твое дело.

Я фыркаю.

— Ты всегда делала вид, что все нормально, когда ни черта не нормально.

— Не начинай, — устало отвечает Яна.

— Да это ты начала, — хмыкаю я. — Идти по льду с подвернутой ногой и ребенком подмышкой, и отказываться от помощи.

— Я справляюсь.

— Я вижу.

— Что ты вообще там делал? — бросает она на меня подозрительный взгляд.

— Не твое дело.

Теперь фыркает уже Яна.

— Сядь, — говорю я.

Она сердито сощуривается.

— Ты мне сейчас приказываешь?

— Я тебе сейчас предлагаю не быть идиоткой.

Она усмехается.

— Как трогательно. Но не стоит изображать заботу, тебе не идет.

— Хватит уже. Сядь.

Она все же садится.

Я опускаюсь на корточки и беру ее за ногу.

Она дергается.

Пальцы ложатся на тонкую щиколотку.

Слишком знакомо.

Тело помнит лучше головы.

До мелочей. До деталей.

Приподнимаю ткань ее брюк и прикасаюсь к нежной коже.

Внутри что-то дергается. Словно