Эшвуд - Ева Деверо

— Спелая, — стонет он. — Истекающая. Моё семя стекает по твоим ногам при дворе.

Я поскуливаю.

— Да…

Его когти впиваются в мои бёдра — достаточно глубоко, чтобы пошла кровь. Я морщусь от боли, но муж уже на пределе своего разума.

Он поднимается всё глубже с каждым толчком подо мной, позвоночник выгибается навстречу моему, когда зверь выходит наружу кроваво-красной кожей. Его рот открывается в беззвучном крике, когда он изливается в меня.

Это не один импульс — это поток, горячий, густой и бесконечный. Он покрывает мои внутренности и вытекает вокруг него, стекая по нашим бёдрам. Я двигаюсь на нём, оседлав волну, пока его когти подёргиваются, а глаза темнеют до угольной черноты.

Я запрокидываю голову, конвульсивно сжимаясь вокруг него, сдавливая его твёрдый член, пока экстаз не иссякает.

Дориан не останавливается.

Он не может остановиться.

Это затапливает меня.

Несмотря на знание того, что я — сосуд погибели, я принимаю его всего.

Только когда он обмякает — измученный и задыхающийся, — я наклоняюсь вперёд и прижимаюсь щекой к его щеке.

Демон уже отступает, но его член всё ещё тверд внутри меня. Мы промокли насквозь и кресло под нами — тоже.

— Как мы объясним это горничным?

Дориан держит меня, дрожа, а затем смеётся.

КЭТРИН

Меня окружают клетки с птицами пока я пишу список припасов вместе с заметками. Дориан, стоящий за мной, достаёт с полки книгу в кожаном переплёте.

— Знаешь ли ты, — начинает он, — что эти острова когда-то были частью единой оборонительной системы? Две половины единого целого — Эшвуд и Уэксмур — связанные сетью сигналов и гонцов задолго до нашего времени…

Я наклоняюсь в кресле и киваю, чтобы он продолжал, пока я царапаю пергамент.

— В тёмные века, когда с моря приходили набеги, замки стояли на страже людского спокйствия. Леса, которых ты теперь боишься, когда-то были охраняемыми тропами, патрулируемыми стражами. А воды между ними? Коварные, скалистые — делали проход опасным, но необходимым.

Он жестом указывает на выцветшую иллюстрацию двух островов, соединённых линиями и символами.

— Необходимость быстрой была всегда необходима.

Муж поднимает маленький кожаный мешочек, оттуда доносится мягкое трепетание — появляется голубь и садится ему на запястье.

— А Уэксмур не будет спрашивать, почему?

— Он знает, кто я, Кэтрин. Между нами нет секретов. Острова — братья, скреплённые кровью и войной.

— Его Светлость знает твой секрет?

Дориан кивает.

— Он должен. Мы неразрывно связаны.

Закончив список, Дориан сворачивает тонкий лист бумаги — легче и тоньше, чем я привыкла.

— Он такой… необычно тонкий.

Дориан разворачивает пергамент передо мной — он не похож ни на один из тех, что я видела. Тонкий, почти полупрозрачный, но достаточно прочный, чтобы держать чернила без клякс.

— Это твоё изобретение, — говорю я, проводя пальцем по нежному листу. — Лёгкий, как воздух.

Он улыбается и сияет от гордости.

— Почтовые голуби могут вынести лишь столько. Тяжёлые сообщения замедляют их и делают уязвимыми. Эта бумага позволяет нам отправлять более длинные инструкции без риска задержки.

Я киваю, представляя птиц, стремительно летящих между Эшвудом и Уэксмуром — быстрых, как тени в ночном небе.

— Так что каждая деталь бала, припасы, ядовитые выбросы — всё может быть отправлено сразу?

Дориан наклоняется ближе.

— Именно. Эффективность будет нашим щитом, пока лес не сдастся.

— Сколько времени пройдёт, прежде чем эта… дорога откроется надолго?

Он поправляет галстук и жестом указывает на бумагу.

— Приливы здесь, как тебе известно, управляются движением луны. Дважды в день вода спадает до самого низкого уровня, обнажая дамбу на несколько часов. Но это окно короткое — шесть-восемь часов в нормальных условиях.

Я хмурюсь.

— Шести часов едва ли достаточно, чтобы перевезти все наши припасы — не говоря уже о каретах и лошадях.

Дориан улыбается.

— Ах, но в этом и заключается секрет Эшвуда. Морское дно под дорогой поднимается пологом26 — куда более постепенно, чем на обычных берегах. Это значит, что камни обнажаются раньше и остаются сухими дольше, чем можно ожидать.

Он указывает на горизонт.

— Во время весенних приливов — когда луна новая или полная — вода отступает ещё дальше. Этот участок остаётся открытым не просто часами, а днями. Почти целую неделю, если повезёт.

Я моргаю от удивления.

— Дней? Неделю? Это… чудо.

Дориан кивает.

— Это редкий дар географии — тот, которым воспользовались древние строители, когда возводили дамбу в прошлые века. Камни были тщательно уложены, чтобы выдерживать постоянное движение приливов и даже сделаны с шероховатой поверхностью, чтобы не скользить.

— А лошади? — спрашиваю я, всё ещё сомневаясь. — Их копыта ведь могут поскользнуться на гладком камне?

— Действительно, поэтому их подковы специально подгоняют — железо мастерят с шипованными зацепами. Каждая деталь учтена! Даже у карет отделанные колёса, чтобы справляться с неровными камнями.

Я снова смотрю на путь, представляя процессию лошадей и повозок, медленно ползущих по сияющей дамбе в мягком свечении фонарей и планктона.

— Это, должно быть, красиво, — произношу тише.

Он снова улыбается.

— Ты увидишь это, Кэтрин. Дорога откроется и первые ящики въедут. Деревня будет шептаться о чуде, да и принц тоже.

— Кажется, я знаю, как осветить путь.

Улыбка Дориана становится глубже — заинтригованная, довольная.

— Расскажи!

— Увидишь…

ГЛАВА 12

Кровные дела

КЭТРИН

Среди мира смертных я просыпаюсь глубокой ночью, дрожа в холодной спальне, и обнаруживаю, что дверь в проходную галерею между мной и Дорианом приоткрыта. Жёлтая полоска света падает на ковры, расшитые золотом. Сердце бьётся быстрее, пока я натягиваю простыни до подбородка.

Я точно не оставляла её так.

Я лежу неподвижно, прислушиваясь. Огонь погас, замок погружен в молчанье — тяжесть его тишины просачивается мне в кости. Из соседнего коридора не доносится ни звука — ни шагов, ни шороха камня, только эта одинокая полоска золотого света на полу.

Мои босые ноги касаются ковра. Меня пробирает озноб, отчего приходится осторожно потянуться за халатом. Дыхание морозит воздух, я подхожу ближе к открытой двери. Пахнет знакомо — пассифлорой. Она пропитала всё вокруг.

Приходит чувство вины.

С каждым шагом воспоминания прокручивают наши переплетённые тела прямо в этой комнате. Это моя вина, что он выпил настойку. Возможно, моя душа проклята больше, чем его, потому что, несмотря ни на что, я вижу его глубже — ту его часть, которая цепляется за мучения.

Мой взгляд падает на церемониальный меч над каминной полкой. Я пересекаю комнату и осторожно снимаю его с места. Опустив лезвие, я бесшумно прохожу по узкому коридору до его двери.

Она