Перелётная Птица - Нора Ольвич

Она много молчала в те дни, оберегая голосовые связки.

Энергия, которая часто буквально рвалась из её взора, сейчас же будто преднамеренно пряталась за густыми тёмными ресницами. Она боялась предать свою обладательницу нечаянным порывом. Чувственные губки были таинственно поджаты, и хотелось смотреть на это личико не переставая, забывая буквально обо всём.

Она подавала ему свою маленькую ладонь, желая, чтобы он освободил её от мокрой перчатки.

Освободил и согрел в своих руках. Так было всегда.

Чарующая непосредственность была ей к лицу.

Наверное, именно эта черта характера Жаннетты подкупила его когда-то.

Вокруг царила атмосфера суровой морской дисциплины, смешанная с неприкрытым любопытством. Матросы и офицеры, закаленные штормами и битвами, не были сентиментальными зрителями. Они знали цену жизни и смерти. Это был первый предполагаемый выход парусника «Юпитер» в Северное море. Отныне цели военных министерства и ведомств были определены для него весьма чётко и женщина на борту…

Испытующие взгляды команды, словно остриё клинка, впивались в его спину, обнажая пустоту; а непосредственность дамы, занимающей все его мысли, казалась ему наигранной и фальшивой игрой.

Тогда она будто всю жизнь свою заменила сценой, которую мысленно соорудила для себя на палубе.

Это было впервые с ними.

И он в который раз гасил, недовольство и желание не брать её влажной перчатки в свои ладони.

Его раздражение не успевало выплеснуться и погрязнуть в Балтийском море неконтролируемой волной. Воспитанный в уважении к дамам любого сословия, он контролировал себя.

Но мадемуазель Жаннетта, понимала его и видела словно насквозь. Или это было нечто иное. Он уже и не берётся сказать. Но догадываясь о финансовых затруднениях романтика, бросившего ради неё карьеру и родину, слыша его разговоры о возможной продаже нескольких деревень под Тулой через доверенное лицо, она сразу попросила отдельные каюты для себя, оплатив их самостоятельно.

Из поведения её вдруг исчезла трогательная беззащитность. Стало понятно, что он сопровождает достаточно обеспеченную женщину, неожиданно оставившую всю свою театральную труппу в Санкт-Петербурге.

Она везла из России…

Он только мог догадываться о стоимости её украшений и о том, что находится в её единственном дорожном сундуке, ведь свои верхние одежды она практически не меняла. Но никому и в голову не пришло учредить допустим обыск, ведь эта дама была вверена ему, наверное, самой судьбой.

Русские: - сколько чести и достоинства в мужчинах этой эпохи.

И всё же он верил, что им ниспослан таинственный дар любви. Это происходит совсем нечасто. Ведь чистая любовь, она как святой источник - неиссякаема. А его раздражение – это просто дань неустроенности. Стоит только определиться с местом жительства и родом занятий в том же Лондоне и всё станет прежним.

Он намеревался уговорить венчаться её в Англии, а после поселиться в столице. В союзном государстве он намеревался выйти на службу и обеспечить всем им достойное существование.

Она играла, свою определённую роль и никогда не оставляла его на ночь у себя, также считая их отношения высокими проявлениями чувств; говорила о том, нежно вздыхая.

Постепенно становилось понятным, что, покинув Россию, они будто заключили договор, подписав условие: - «любить друг друга, пока есть чувства, пока они не станут в тягость друг другу».

Она боялась усталости от эмоций, боялась разочарований.

Не хотела привязанностей.

Не желала ревности и взглядов в спину.

* * *

Командующий эскадрой почел за нужное известить о нашем прибытии российского министра, пребывающего при дворе Дании. В отправленной ранее депеше, было упомянуто о предмете экспедиции, о надобностях, для которых нужно было зайти в Копенгаген.

Застыв на рейде и не вникая в дела военных, проведя прекрасный вечер в каюте всё ещё любимой женщины, почувствовав небывалый подъём чувств и опьянение после нескольких бокалов шампанского, он впервые за все ночи, проведённые на судне, заснул в её нежных объятиях.

Все последующие сутки: - дни и ночи его путешествие до самого Лондона были посвящены безумному чувству одиночества и тоске по потерянному счастью.

Покинув спящего возлюбленного, мадемуазель Жаннетта Филис- Андрие решительно обосновалась в Дании. Она уезжала вглубь страны в гости к пожилой родственнице, которую вдруг решилась проведать.

«- Его сиятельство - Игорь Андреевич изволили почивать».

Они простились ранее.

Никто и не заподозрил неладное. Обговорив это как-то обособлено с одним из офицеров, мило заручившись его поддержкой, она ранним утром сошла по трапу.

В её руках был только небольшой саквояж. Остальной багаж остался в каюте.

Доброжелательно улыбаясь и разговорившись с кем-то на берегу, совершенно не скрывая своего поведения, но и не оглядываясь на судно, дама взошла в экипаж, который ей помогли нанять. Портовый люд охоч до таких щедрых дам, путешествующих налегке.

Отчего же не помочь, ежели спешат.

Болела голова, и он молча взращивал в душе злость, ревнивые и тёмные мысли. Качка усиливалась. Капитан обещал шторм, смотря в глаза с сочувствием. Уже несколько дней в пути. В бессмысленном озлоблении практически на весь мир и на самого себя он готовил всё новые ядовитые мысли и обиды, не выходя практически из каюты.

Жизнь, казалось рухнула в одночасье. Он видел обломки вокруг себя былой устроенности, уважения и гордости им от близких людей. Многолетняя служба и два проданных совсем недорого имения под Тулой, всё лежало у его ног осколками неустроенности и подозрений.

Его судьба действительно рухнула в одночасье.

Он бредил во сне и убитым лежал на Бородинском поле, вперив взгляд в пустоту – все было черно-белым: небо над головами его товарищей по бою; стены огромного помещения с крохотными людьми внутри…

Сначала ему показали фонарь со свечей для освещения комнаты, где они сидели за столом, обсуждая стратегию боя… Но теперь никакого смысла не остался от этих людей ни одного слова даже их лица были мертвы.

Они все были мертвы!

Как и его душа.

Он ощутил себя предателем, покинувшим их в такое нужное время. И только девушка, сидящая за столом, говорившая уверенным тоном правду, была словно притягивающим маяком для его взора.

Он только её смог вспоминать без боли. В тени того дня в Москве таился призрак, шептавший о неверном выборе, несдержанном обещании своему генералу, сломанной надежде и предательстве товарищей по оружию.

Светлые сдержанные одежды и правда в голосе, решительно спокойный тон. Правда, какой бы она ни была. Её также когда-то предали, осудило общество. Но она не приемлет речь врага, произносимую русскими устами.

Не приемлет лжи и стяжательства.

Монастырь сделал из неё другую мадемуазель Эжению.

Подал рапорт, тут же на судне, начал службу