Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

О-о!..

Красное платье обнаружилось на полу, в куче одежды. Будто приглашая надеть. Будто он приглашает. Куда делось ее обычное?..

Кажется… о ужас, кажется, он его расшнуровал у камина, и что-то там порвалось, потому что она его за это ругала и не давалась, да все без толку, а потом сказала, что раз такое дело, то и он пусть снимает рубаху, а то нечестно…

Элоди Моро! Ты ни разу не держала мужчину за руку, и вдруг… такое⁈.

И он же ей позволил — она точно помнит, какая у него оказалась шикарно поросшая смешными курчавыми черными волосками грудь, и на шнурке там висит кольцо… И поцеловал, кажется, еще раз, и тогда колечко приятным холодом коснулось сквозь сорочку уже ее груди. А потом темнота. И вроде как голос Оуэна из-за занавески.

Элоди опустилась на пол, беззвучно разевая рот. Будь она ведьмой, может, и ничего, но ее воспитывали как приличную девушку из честной семьи Моро, а не вот это в траве, на камнях или у очага, когда еще раненый там на алтаре, по соседству…

Как оно происходит?..

А вот интересно: если провернуть такое на алтаре, камни примут как жертву? Говорят же, что любовь — самое сильное колдовство.

А соитие — это считается как любовь? Ну, говорят же «заняться любовью»…

Господи, да она в здравой памяти не сможет повторить такого. Элоди не знала, куда девать глаза. Где компас, где ветер с моря, где пчелы поутру над цветками примул и неподдающаяся глупая прялка?.. Почему она в шкуре тюленя, будто и вправду селки, словно ей больше нет на земле места?

Но она больше не хочет быть морем, ветром, травой, пчелами, селки. Она хочет быть человеком!.. Иметь место на земле.

Бастьен бы одобрил… Плечи вздрогнули. И сказал бы ничего не бояться. Элоди решительно свела брови и тихонько поползла в верхнюю пещеру. Если он там… если он не ушел… Да даже если ушел, все равно же придется поговорить однажды.

О, он был там. Лицо медленно залилось краской.

Говорил с Оуэном, уже наполовину восседающим на сундуке. И хмуро поедающим сильно мятый пирог. Был в рубашке с кружевами, тоже из сундука которая… И было слегка видно ту самую курчавую грудь, потому что завязана неплотно…

В отдернутую занавеску лился солнечный свет из окна с новеньким стеклом.

Мужчины прервали разговор и повернули к ней головы одновременно. Лица их сделались не то хитрыми, не то насмешливыми. Будто знали нечто куда более худшее, чем-то, что случилось.

По ее настоянию!

Элоди отчаянно куталась в свою шкуру.

— Несмотря на вчерашний дебош, она невероятно похожа на селки, — сообщил Оуэн доктору. — Почему так везет тебе, сасанах?

Дебош⁈. Лучше бы селки. Элоди переступила с одной босой ноги на другую, закусила губу.

— Как себя чувствуешь? — заботливо спросил Эдмунд.

Тем не менее, эта забота уже звучала обычной его докторской заботой. Куда там страсти, с которой он вчера вжимал ее в себя на траве… Вероятно, щеки сделались совсем пунцовые.

Было же. Не приснилось. Губы помнят. Украл ее первый поцелуй… Она попросила.

— Спасибо… неплохо… — пробормотала Элоди.

«Я ради исследовательского интереса!» — прозвучал собственный голос в голове. О-о!..

— Не тошнит?

— Это единственное, что заставило меня поверить, — заявил выставивший вперед культю Оуэн, издевательски ворочая бровью.

Элоди определенно не понравился его тон.

И что он постоянно вмешивается. В такой щекотливый момент! Конечно, тори уйти теперь не может, но хоть язык прикусить-то мог бы! А еще у него на груди ее компас. Который защищал ее от вот этого всего.

Внутри кроме стыда начала закипать злость.

— Богини, ведьмы и селки не блюют. Только люди.

Элоди даже пошатнулась, схватилась рукой за стену.

— Блюют⁈.

— Ага. После двух пинт пива.

Верно, ощущение такое, будто… Он вытирал ей лицо рукавом. Не-ет!..

«Я вам в глаза теперь не смогу посмотреть»… «Расстраиваетесь, как девчонка».

— Оуэн, перестань смущать даму. Я не для того тебе рассказал…

— А что, ей меня смущать было можно⁈ Богиней себя выставляла, мудрости всякие говорила, — возмутился раненый. — А ты вообще сасанах и отрезал мне ногу без позволения, так что молчи!

— Но больше тебе помочь сейчас некому, — отбрил Эдмунд. — Элоди?..

А у нее в памяти склеивались последние куски. «Элоди, надо снять, оно же все грязное и мокрое, я не хочу, чтобы ты болела».

— Так вот почему ты снял с меня платье⁈ — вырвался возглас облегчения.

Эдмунд замер в удивлении на миг, а потом весело рассмеялся.

— А ты думала, что мы… О-о, Элоди, и такого ты мнения обо мне?.. — укоризненно покачал головой. — Ты была невероятно мила, но ведь совсем себя не помнила! Ничего не было.

— Хотя настаивала ты так, что я бы согласился, — язвительно влез Оуэн.

«А я не хочу, чтоб и ты болел. Так что давай тоже снимай! Ведьма приказывает!».

Она спрятала лицо в ладошки со стоном. Эдмунд осадил ирландца:

— Оуэн, умолкни — или в следующий раз я зашью тебе рот. Элоди, знаешь, я предпочитаю иметь дело с девушками в сознании. Ромашковый отвар и капля твоих же «снов» вернут тебя к жизни — и тогда уж мы поговорим. Погода такая хорошая, можем на заднем дворе устроить…

Он что-то там еще говорил, а до нее медленно доходил смысл сказанного: «я предпочитаю иметь дело с девушками в сознании». И как он говорил тогда: «мне нравились девушки, красивые». Так это у него было, есть и будет, не в первый и не в последний раз, даже пусть поцелуй только, но для нее он был первый, он…

— … для ведьм, которые забывают, что они тоже люди. Ну?

Или для людей, которые забыли, что они ведьмы. Элоди стиснула зубы и взметнула на него яростный взгляд, заставляя поперхнуться и потерять ласковую улыбку.

— Пойду сварю вам овсянку.

И прямо в шкуре потопала прочь из светящейся пещеры. Хотя сегодня там ничего не светилось. Вероятно, потому, что она расстроена. Да что там расстроена? Разбита, растоптана в прах. Она для Хейла просто очередная красивая девушка, а он… а он ей кто?.. Напризнавалась непонятно в чем… Он ее просто к жизни вытащил… Это же хорошо. Сосредоточимся на этом.

После пива люди в чем только не признаются. Можно будет сказать,