Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Позорище, она и не пьянела раньше никогда. Крутит желудок так, что…

Хотя что с ней, с этой жизнью теперь делать? И если его в ней не будет — то зачем? Ведьмой быть было проще.

А зачем он ей в ее жизни, если жизнь к ней вернулась?.. Все было так просто когда-то!..

У торфяного очага сушились ее платье, чулки, его штаны, рубаха, куртка. Было и не было… И первое плохо, и второе.

Девушек в сознании ему подавай! А ей бабушкины блины, и она еще посмела сравнить… Элоди распахнула дверь и выбежала наружу, глотнуть соленого ветра — это было жизненно необходимо Пусть забирает Оуэна, коня и валит на все четыре стороны!

*La foudre — по-французски значит «молния». Так и назывался корабль, которым Элоди добралась до Ирландии. Реверанс кораблику пирата Левасера из «Хроник капитана Блада»:)

* * *

Утро выдалось просто чудесное. Даже несмотря на ядовитые выпады Оуэна. Вчера провести разбушевавшуюся ведьму в нижнюю пещеру по-тихому не вышло, так что тори оказался невольным свидетелем ее нечаянного пьянства и признаний. Что привело к его абсолютной утрате веры в сверхъестественной природе светящейся ревущей пещеры.

К тому же, и пещера светилась совсем слабо на сей раз: свечи прогорели еще в ночь ампутации, а занавеску Элоди держала задернутой — видимо, ради секретности. Камни полностью потухли, что подтверждало теорию Эдмунда о накапливании света в минералах с потолка. Одноногий ирландец порядочно струхнул, обнаружив себя в этих угасающих всполохах, а после — и вовсе только грибы в темноте.

Он был уже готов к нашествию всадников за неуважение к дольмену, сасанаху, богине и черт знает чему еще, с трудом сполз с проклятого алтаря, провалился в труху, на которой росли грибы, едва не потерял сознание от боли в культе, и тут появились они.

Ведьма была очаровательна той ночью, конечно: настойчивые мольбы поцеловать ее еще — якобы не поняла, как оно на вкус — уже не имели такой разрушительной силы, что там, в мокрой траве у пляжа. Но когда она решительно стянула с него рубашку в отместку за то, что он избавил ее от насквозь мокрого платья, решимость Эдмунда не касаться девичьего тела крепко пошатнулась. Спас окрик дерзкого тори за занавеской, да.

Но сейчас — сейчас-то, когда она вылезла такая сонная и смущенная, и помятая, и милая до пальчиков босых ног — какая муха ее укусила?..

Он нашел ее на самом краю обрыва. Обхватившей себя за голые плечи, бормочущей глухо тот самый хитроумный гимн, с которым он имел удовольствие познакомиться на ампутации.

Тронул за локоть.

— Ведьма моя, тебе плохо?

Элоди резко обернулась. Отстраненная, яростная, почти злая. Что он сделал не так, черт побери?..

— Отчего же. Думаете, сможете увезти тори сегодня? В прошлый раз вы забыли коня. Думаю, деревня вполне неплохо к нему расположена. Мойра даже не против влюбиться.

— Мы снова на «вы»?..

Она вскинула брови в притворном удивлении.

— Если ночью было иначе — примите мои извинения. Я ничего не помню.

— Еще бы. Короткая у вас память, мудрая Луди. Даже Оуэн подтвердит, что были. Не далече, чем минуту назад.

Она закусила губу и отвернулась. Эдмунд почесал затылок. Ленту он потерял в траве, когда они целовались — слежавшиеся волосы растрепались по щекам, неудобно.

— Я покормил Бесенка, и он умчался в поля.

— Может, вернется, — отозвалась ведьма эхом.

— Вам бы выпить отвар… он уже готов.

— Вы вообще не ложились, доктор?

Не вышло. Он хотел лечь рядом с ней — так было бы теплее — но побоялся. Потому что с себя одежду тоже пришлось снять и тоже растереться спиртом, чтобы согреться. Хотя себя растирать было не так приятно, как ее, конечно… Но приходилось о том не думать, чтобы довести дело до конца. И мечты, как его растирает она, у этого самого камина, на той шкуре, в которую он ее завернул, тоже пришлось пресекать на корню.

Спать вместе — тем более тело бы отреагировало вновь, и, несмотря на то, что в Ирландии невозможное возможно, на сей раз он вряд ли бы сдержался.

Эдмунд не был против Элоди. Вернее, он неожиданно был очень за. Но не так, чтобы лишаться головы. И — тем более — чтоб ее лишать головы, сердца, воздуха и прочих важных вещей.

В итоге он до утра занимался Оуэном, отваром, дремал на завалинке на холодном воздухе, чтобы остудить мысли, и теперь чувствовал себя совершенно разбитым.

И Эдмунд не смог дальше играть в эту глупую игру на «вы».

— Элоди, — схватил он ведьму за плечи, встряхнул, разворачивая к себе. — В чем, дьявол тебя побери, дело?

Она хлопнула глазами, вздохнула судорожно, хватаясь за тюленью шкуру на груди. Но тут же приосанилась и изобразила наибольшую возможную отстраненность:

— Какое дело? Какое вам вообще дело до девушек без сознания, доктор?

Девушек?.. Силы небесные, неужто дело в этом⁈. Брови сами собой поползли наверх и захотелось рассмеяться, но она же снова надуется и сбежит. Сестрица Маргарет тоже была той еще воображалой, но Элоди… да это же полное ребячество!

— Ты о том, что я считал некоторых девушек при дворе красивыми?

Да они и рядом не стояли!

— Думаю, не только считали, а и еще… много чего делали. Польщена, что напомнила вам одну из них.

Дай Господь ему терпения.

— Элоди — много, ты права. Но я же все-таки был доктором.

Она насмешливо хмыкнула и вздернула подбородок куда-то вбок. Эдмунд взял этот подбородок двумя пальцами и настойчиво повернул обратно к себе.

— Мне казалось правильным знать, как устроена близость, да и все так делали. Я не видел ничего в том плохого, хотя и хорошего тоже теперь не нахожу…

Потому что теперь будто бы неловко перед той, с которой хочешь это все испытать впервые не ради любопытства или опыта, а ради того, что она занимает всю душу своими молниями во взгляде и песнями, и танцами, и волосами, и…

— Не знаю, почему мне должно быть это интересно, — повела Элоди плечами, пытаясь сбросить его руку, но он снова взялся и второй и никуда своенравную ведьму не пустил. — Однако за удовлетворение исследовательского интереса — благодарю.

Ах, исследовательский интерес⁈. Он снова ее встряхнул, на сей раз отнюдь не бережно, прижал к