Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Однако спокойнее всего было на клифе, близко к алтарю, который ее спас и приютил, и помог выжить. Она старалась сотворить там уют. Добыла пчел, делала свечи, лекарства и масла. И не догадывалась, что придет время распрощаться с камнями. И вернуться в мир людей.

О том, что время, сказали Элоди не только синие глаза Эдмунда и его ласковые губы, не только ее мятежное сердце и расцветшая душа, но и ветер, и океан, и пчелы, и трава, и март. И Мойра, заломившая руки «ах, это любовь!», и компас Бастьена, который вдруг похолодел и потух навсегда.

Ведьма чувствует времена и сроки. И это — он.

Только вот, когда она толкнула дверь «Забияки Маргарет» и услышала стоны, и нашла его мечущимся на кровати, Элоди отставила собранную в дорогу суму и осталась.

Держала его за руку, и пела песни, и гладила волосы. Эдмунд был таким трогательным в своей беззащитности. Сварила морс из сушеных ягод, чтобы напоить его, как проснется, вернула Ромашку с края поля, подоила и накормила кота. Прибрала паутину из углов, сражаясь с Бесенком за метлу, начистила котел, возвращаясь в детство, морща нос рассмотрела толченые в ступке вонючие грибы и сложенные в мешочек рядом обычные камни, умылась из бочки и зачиталась медицинским трактатом со стола, играя с Бесенком, развалившимся на коленях набитым пузом кверху. А потом вдруг обнаружила, что смеркается, глаза не разбирают текст, навалилась сонливость. И прикорнула у Эдмунда Хейла под боком с книгой и котом в обнимку. Потому что больше и негде-то.

В полусне почуяла, как он обнял ее и втащил себе под одеяло и под мышку. И, судя по мокрому носу, туда же скользнул черный котенок из ее рук с возмущенным писком. А Эдмунд тепло хмыкнул ей в ухо сквозь сон. И никогда так хорошо еще не было, чтобы заснуть. Разве что в староглиняные времена в Каркассоне, как писал, бывало Бастьен в воспоминаниях…

На Полуночный рынок за невозможным приходи…

* * *

Разбудил доктора Хейла стук ночного ливня в стекло. Выдернул из мягких лап сна; хорошего сна: он бродил с ведьмой по ярмарке. Правда, не в Эннисе, как наивно планировал, а среди фей и звезд.

Было приятно тепло, словно грело что-то, что-то родом оттуда.

По цене дурной привычки

Купил я песню без творца.

Девчонка свои грусти

За бархат продала.

Меняет сожаленья

На танец дед-чудак.

Феи улыбнулись:

Ничто не просто так.

Полуночный рынок, вот как это место называлось. Там было прохладно, хрустально легко и сияние, похоже на свет гнилушек, носилось в темном воздухе ночными мотыльками.

Эдмунд улыбнулся в темноте. Что же купил он? Ему казалось, что правда был, правда купил, не приснилось. Ему вообще никогда не снились такие вещи и места.

Верно. Возможно, дело в кусках шпата, которые он притащил от Элоди и так и не исследовал, как следует… Только гнилушки растолок. Светятся ли?..

Элоди! И тогда он услышал мерное дыхание рядом, и понял природу такого особого тепла, и осознал, что лежит в узкой кровати не один. И затаил свое.

Тело пронзил трепет доселе неведомой… нежности. Так вот оно как… просыпаться с нею под боком, под одним одеялом. Единственно правильно просыпаться рядом с той, кто занимает твое сердце и мысли, душу и жизнь, а не время и постель. Полагать, что второе равно первому или хотя бы способно его заменить — совершеннейшая глупость, ровно что речной голыш называть жемчугом.

И нет — просто писать такой женщине письма он тоже не согласился бы ни за что.

Только просыпаться вместе. Не с такой женщиной, а именно с этой. Не женщиной, а ведьмой. Его ведьмой.

— Мр! — шевельнулось что-то у ее плеча, и в нос Эдмунду взметнулся дрожащий ершик.

— Бесенок⁈. — прошептал он невольно.

И ведьма проснулась, заворочалась, прямо у него на груди. Он осторожно придержал, чтобы не свалилась — и так почитай в воздухе прикорнула. Она ведь пришла, сидела рядом с его кошмарами и пела про Полуночный рынок…

— М, — сказала Элоди вникуда.

— Спишь? — прошептал Эдмунд, легко целуя ее куда-то в разметанные волосы.

— Мгм… — пробормотала она, пятясь ягодицами ему в живот, чтобы не сверзиться на пол. Но, кажется, не вполне поняла, что происходит.

Да и он не понял. И обнял смелее, не церемонясь. Сверху, снизу, подминая под себя, за все мягкие аппетитные части, возмущая выскочившего из-под одеяла кота. И, совершенно удовлетворенный привалившим счастьем, провалился обратно на Полуночный рынок.

— Тук-тук-тук, — пробурчал вдогонку ливень.

* * *

Утром в заплаканное окно заглянуло солнце. И разбудило ведьму. Она сначала недовольно сощурилась, потом потянулась, не раскрывая глаз, охнула — должно быть, шнуровка перекрутилась и впилась в ребра, выгнулась, вжалась в него грудью на повороте и удивленно распахнула глаза.

— Доброе утро, — улыбнулся Эдмунд своей ведьме.

Он на нее уже смотрел какое-то время и все не мог насмотреться. Всей жизни на то не хватит.

— Доктор Хейл, — расплылась в ответной улыбке Элоди, однако смущенно скукожилась, на сей раз — филейной частью наружу, опасно свешиваясь — и протянула палец, как в тот раз, коснулась левой щеки: — У тебя тут ямочка, когда улыбаешься — ты знаешь?

И захихикала. Он поймал ее ладонью за спину и вернул ее грудь туда, где ей место — у него на груди. Собираясь поцеловать, потому что ну как проснуться с ней под одним одеялом и не поцеловать хотя бы?..

— А еще виски седые…

Они уже все равно связаны навеки узами сопричастности и все такое прочее. Как бы ведьма не артачилась. Это все равно, что обещание…

Но ведьма коварно фыркнула ему в лицо, выскользнула ужом, вываливаясь из-под одеяла на пол в солому. Тут же вскочила, одергивая задравшееся платье, и мстительно заявила, тыча ему в грудь пальцем:

— Я не имею дел с мужчинами без сознания, доктор Хейл! — и показала язык. Залилась хохотом, когда он потянулся ее поймать, защекотать, зацеловать, да и рухнул на пол, путаясь в одеяле, отпрыгнула и добавила: — Если ноги им не отрезаю, разве что. Но, полагаю, вы не этого хотите?

Эдмунд расхохотался и бросил в нее подушкой. Элоди словила обеими руками у себя