Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Вздох. Эдмунд проводил взглядом любопытного Бесенка, катающего лапой склянку рядом с Гарвеем. Элоди погладила его по плечу:

— А чем быстрее вернусь в люди, тем быстрее будет… Я не могу принадлежать тебе, пока мной владеют камни.

Он закивал, поймал ее ладонь. Глупости, но раз она в это верит…

— Хорошо… иди. А я придумаю, как быть с документами.

— Но ты, это… письмо все равно напиши, — хихикнула Элоди, легко вспархивая с лавки и подхватывая сумку. — Я прочитаю, как вернусь… И за Бесенком… присмотришь, ладно?

— Постой… возьму у Эя подводу и отвезу тебя. Не ближний свет чай.

Ведьма зарделась довольно, как роза, о которой она пела в первую их встречу. И он снова взял ее за руку.

* * *

Глава 20

Говори со мной

говори со мной, когда входит весна в дома,

когда рядом на край постели садится тьма.

да, я знаю, что завтра утром сойду с ума,

убегая от ветра в объятья хмельной зари,

только вряд ли она меня примет, ну ладно, пусть.

я боюсь оставаться один в этой тьме, боюсь.

и уже совершенно не в силах нащупать пульс;

я уже совершенно не в силах молчать, пойми.

говори со мной, слышишь, пожалуйста, говори.

Море внутри вк, сетевой поэт.

Эдмунд Хейл так отчаянно сжимал ее ладонь, решительно вышагивая по дороге к деревне, сдвинув брови, будто жизнь на кон поставил, что Элоди было даже немножко смешно.

Было бы.

Ну, во-первых — потому что до нее как-то до сих пор не доходило, что она теперь не ведьма, а невеста. Еще не все долги закрыты, но это только дело времени. В душе все решено раз и навсегда. Так быстро, как не бывает ни в Тулузе, ни в Лондоне, а у них — в порядке вещей.

Даже пока до нее дошло, что Бастьен — особенный, прошло много лет. Но он не делал ничего, кроме того, чтоб говорить доброе, верить в лучшее, улыбаться между строк. А Эдмунд столько всего сделал за эти полторы недели, что и по зубам не пересчитаешь.

Океан, небо, трава, размокшая в слякоть за ночь дорога, Дунагорская башня за спиной, деревня перед глазами — все кружилось в счастливом танце. И дышать было снова тяжело, и одновременно — легко, будто душа улетела в облака.

Но во-вторых — ей было боязно от одной мысли появиться в деревню не как мудрая Луди, а как девушка в красном, как невеста сасанаха, полоумного доктора. Как женщина, как влюбленная женщина.

Merde.

Элоди зажмурилась, мотнула головой. Это не должно быть сложно. Когда-то надо начинать. Ветерок с океана прилетел холодным дыханием, мазнул мурашками по шее и груди.

— Что случилось, ведьма моя? — будто бы почуял доктор Хейл ее невысказанный страх, остановился.

У самого моста над речушкой. Где их уже и видеть-то могли. Элоди перевела дух, заставила себя открыть глаза, открыто посмотреть ему в лицо.

— Я… боюсь.

— Эль? — он ласково завел ей волосы на одно плечо, накинул капюшон плаща. — Я рядом.

— Я… тоже, — качнула она своей ладонью в его, нежно хмыкнув: — Но тебе тоже страшно.

— Я… — он усмехнулся, смущенно почесал бороду, цокнул языком. — Это так хорошо, что тебя потерять боюсь, Эль. Давно так хорошо не было, понимаешь. Так не бывает.

Какой же он хороший, ее доктор Хейл. Ну вот какой мужчина говорил женщине честно, что боится? Что боится потерять голову, что боится потерять ее, что вообще ему ведомо слово «страх»? Она нежно коснулась его щеки. Пусть деревня думает, что хочет… Ведьмы тоже имеют право на любовь и на то, чтобы превращаться в невест.

Он в ответ на ласку прикрыл глаза, прижался к ее ладони. А вторую не выпускал из своей.

— Эль… — попробовала Элоди на язык. — Никто не звал меня так прежде.

— Тебе нравится? — открыл доктор один синий глаз.

Элоди Моро кивнула.

— Мне нравится все, что ты делаешь, мой доктор. И обещаю — я никуда не уйду. Я буду прогонять твои кошмары — помнишь ведь, мы договорились?

И обняла. Пусть смотрят. Всякие Мойры с Нижнего Пастбища наверняка не пропустят, что доктор на мосту обнимался с ведьмой в красном платье под плащом.

Эдмунд (нет, какой из него Эдмунд — это суровое северное «унд» совершенно ему не подходит — он же Эдмон, милый и забавный, потому что «mon», потому что он ее и все!..) тоже прижал ее крепко и нежно, а потом крякнул, вдруг отстранил легко, целуя лоб под капюшоном:

— Я ведь забыл совсем, Эль. Вот же глупая голова у сасанаха!

Он полез себе под воротник, развязал знакомый Элоди с памятной ночи Элоди шнурок, стащил то самое холодное колечко… В груди что-то перехватило, когда он сжал пальцами этот потемневший ободок.

— Знаю, оно оловянное, но муж Маргарет был небогатым человеком и потому подарил ей такое, — начал пояснять ее милый сасанах, смущаясь и краснея, глядя на колечко, которое носил на шее. — Когда я стал служить при дворе и предложил ей поменять на золотое, она подняла меня на смех и сказала, что я дурак, который никогда не любил. И что оно ей дороже всех сокровищ мира, даже если бы было сплетено из травы. И оно у меня самое дорогое и единственное, Эль. Я бы поехал в Эннис и купил, но хочу, чтобы ты взяла до того, как…

Губы и не думали перестать улыбаться. Он так тепло умел говорить обо всем, что обычным людям просто болит и прячется в подвалы сердца навсегда. А потом вылезает призраками мертвяков и отравляет солнечный свет. А к нему приходит кошмарами, и он не бежит. А говорит такое.

— Ты и есть дурак, — засмеялась она, потрепав по щеке снова. — Только на сей раз — влюбленный, как я понимаю. И мне это нравится. Ну разве может быть для меня что-то дороже, чем-то, что для тебя — больше сокровищ мира, Эдмон?

Он рассмеялся в ответ, снова смущенно, снова потирая то бороду, то затылок.

— Таковы уж, видать, сасанахи, милая моя ведьма… И как я рад, что ты не против сасанахов. На мосту Дулайна, на краю земли, среди