Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

Я встречаюсь с ним взглядом, мой голос намеренно низок:

– Тебе стоит быть более осторожным. Могло быть и хуже.

Напряжение висит в воздухе, плотном и тяжелом. Мы без слов понимаем друг друга – это угроза, замаскированная под заботу.

Зак качает головой и пьет, не отрывая взгляда от меня.

– Как прошла служба с отцом Брайаром, Иден? – скалится Зак. – Узнала что-нибудь… полезное?

Я нервно ерзаю, уставившись на него.

– Он кажется тем еще козлом, – говорит Лука, глядя в огонь. – Не то чтобы мы часто встречались.

– Кто такой отец Брайар? – спрашивает один из друзей Луки, но Зак перебивает меня раньше, чем я могу ответить.

– Новый священник Сент-Майкл. Видел бы ты его. Он выглядит едва старше нас. И у него есть абсолютно ебнутые татуировки, – резко говорит Зак. – Кажется, ему нравится Иден. Очень. Знаешь, у меня со службой не очень, но он никогда не обращал особого внимания на меня…

– Я рассказал ему о том, что ты сделал, – сурово прерывает Эйден. Мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на него.

– Что, черт возьми, он имеет в виду? – Лука отставляет стакан, упирается локтями в колени и смотрит на Зака.

– Давай, Зак, – выплевывает Эйден. – Раз тебе нравится ворошить дерьмо, почему ты не расскажешь нашему новому другу, как сорвал свитер с Иден…

– Все нормально, – шепчу я, прерывая его.

– Иден…

– Я сказала: нормально! – отрезаю я, и повисает неуютная тишина. Я смотрю Заку в глаза, мой голос низок и полон опасности: – Зак отлично знает, что будет, если он еще раз сделает такую хуйню.

– Ага, – бормочет Зак кивая, пока пьет новый стакан. – Потому что это мне нужно быть осторожным, правда, Иден? – добавляет он, его голос сочится сарказмом.

– Иисусе, вы все звучите как ебанутые, – Зои закатывает глаза, громко икая, пока наливает в стакан еще вина. Закончив, она идет туда, где сидим мы, отталкивает Луку и сует стакан мне в грудь.

– Выпей. Поверь, я думаю, тебе понадобится.

– Иден не пьет, – издевается Зак. – Она пропускает вино на каждом Причастии. Почему это, Иден?

Его насмешливые слова висят в воздухе, и я чувствую тяжесть направленных на меня взглядов. Месяцами я держалась – избегала алкоголя как чумы. Не потому, что я такая святая, а потому, что я знаю, что происходит, когда я теряю бдительность.

Но этой ночью все ощущается иначе. Напряжение, давление из-за непрерывных уколов Зака, постоянное ближе-дальше с Романом – все это ложится на меня как удушающее одеяло. Вкус бунта, того, что никто не ожидает, вдруг кажется способом вернуть контроль.

Я бросаю взгляд на стакан, который Зои сунула мне в руки, красная жидкость плещется в опасной близости от края. Часть меня понимает, что это плохая идея, что это шаг назад, но другая часть – усталая, издерганная, отчаянно ищущая выход – хочет заглушить шум, пусть и ненадолго.

Может быть, это нездоровое желание опровергнуть слова Зака, показать ему, что я не так предсказуема, как он думает. Или это подбирающееся осознание, что Роман проник в мою душу глубже, чем я хотела бы признать, и мне нужно что-то – что угодно – чтобы оттолкнуть эти мысли, даже если только на время.

– Иден, ты не обязана пить, если не хочешь, – мягко говорит Лука, его голос – якорь во время шторма, бушующего во мне.

Но даже тепла Луки и его тихого присутствия недостаточно, чтобы остановить меня в этот раз.

Я посылаю ему легкую ободряющую улыбку, но она выглядит пустой. Моя ладонь сжимается вокруг стакана, и я делаю свой выбор.

– Знаешь, почему я не пью, Зак? – шиплю я, поднимая стакан Зои к губам и демонстративно заливаю в рот терпкую красную жидкость. Она резкая на вкус, но я не останавливаюсь. Я пью, пока стакан не пустеет, красное вино капает из уголка моего рта. Я вытираю его рукавом, чувствуя, как в животе разливается тепло, когда я встаю, чтобы налить еще.

– Потому что в последний раз, когда я пила, я проснулась в больничной палате, – холодно говорю я, наполняя стакан. Я смотрю в красную жидкость, которая будит воспоминания и заставляет кожу идти мурашками. – И я больше не была девственницей, – бормочу я, все еще глядя в стакан. Все молчат, пристально наблюдая, как я залпом выпиваю все без колебаний. – И хуже всего, – говорю я, мой голос дрожит, – что я хорошо помню только одно… мои собственные крики.

Я швыряю стакан в бушующий огонь и сую руки в карманы. Я смотрю на Эйдена, на его бледное пораженное лицо.

– Той ночью я вернулась домой, – шепчу я, слова на вкус как пепел. – Я сбежала из больницы раньше, чем они позвонили маме и папе. – Я дышу прерывисто, но продолжаю: – Эрику это сошло с рук. И всем парням его братства, которых он пустил в комнату.

Алкоголь бьет в голову, и пустой желудок только усиливает его эффект. Я беру худи за низ и стягиваю его, открывая глубокие царапины, которые оставил Эрик, теперь смешанные с порезами от бритвы, которые я оставила на себе впоследствии.

– Моя ключица до сих пор заживает, – мягко говорю я, касаясь все еще розовой кожи. – И ребра тоже.

Поджившие отметины от ногтей щиплют, когда я провожу по ним пальцами:

– Он хватал меня так сильно, что, когда я пыталась сбежать, сорвал несколько ногтей.

Я поворачиваюсь к Заку и с отвращением покачиваю головой.

– Я начала резать себя через день после возвращения, – шепчу я, закусывая щеку, чтобы не сорваться. – Вот, блять, и вся история, Зак, – мой голос становится жестче, когда я отбираю бутылку водки у Натана.

– Можете рассказывать Господу, – говорю я, отбрасывая крышку и поднимая бутылку в издевательском тосте. – Мне охрененно наплевать, что Он думает.

На этом я делаю большой обжигающий глоток из бутылки и ухожу, оставив компанию в оглушительной тишине. Никто не смеет и слова сказать, наблюдая за моим уходом. Тяжесть того, что я открыла, висит в воздухе.

* * *

– Иден, – зовет меня Лука, его голос напряжен от беспокойства, но я продолжаю идти по направлению к берегу.

Рука хватает меня за предплечье, заставляя остановиться. Я поворачиваюсь на каблуках, готовая выругаться.

– Лука, мне не нужно, чтобы ты смотрел на меня, как на побитого щенка. Смысл был не в этом, – шиплю я, глядя на него. – Мне в жизни больше не нужно верующих говнюков, притворяющихся, что заботятся обо мне.

Он закрывает рот, делает вдох и затем, к моему удивлению, подходит ближе.

– Кто сказал, что