Разрешение на измену - Валерия Бероева

Коньяк на голодный желудок — такое себе лекарство…

Не пейте, не помогает…

Почистил зубы, побрился, принял душ. Попил воды прямо из-под крана. В кухню было идти лень.

Вспомнил, как Ира всегда наливала мне стакан воды и ставила на тумбочку вместе с таблеткой от головной боли, если приходил вечером пьяный.

Никакого скандала. Ни слова упрёка. Только забота и участие.

А утром могла ещё и пошутить:

«Ну как, Тёмочка, твоя головушка? Не звенит?»

Интересно, как меня, пьяного, встретила бы Стоцкая?

Наверняка на порог не пустила.

А, может, на следующий день оставила с дочерью, а сама укатила на всю ночь в клуб бухать и веселиться с подружками.

В этом она вся… Стерва…

Поехал на работу, чтобы отпроситься у Савельева.

Шеф мне благоволил. Работал я в конторе с самого основания фирмы, и Валерий Семёнович ценил такую преданность делу и компании.

Пока коллектив был небольшой, мы часто отмечали вместе праздники, приводили на корпоративы жён и детей, выезжали на природу, дружили семьями.

Ира очень нравилась жене Савельева — Анне Петровне. Та сразу выделила мою Ри за скромное обаяние и прониклась к ней материнской любовью.

Они часто созванивались, встречались, ходили вместе по магазинам. Мы даже на дачу к Савельевым иногда выезжали, нас всегда были рады видеть.

Думал, что Валерий Семёнович сам мне предложит взять отпуск, когда узнает, что Ира родила и находится в больнице.

Но шеф в этот день впервые за все годы нашего знакомства холодно со мной поздоровался, а потом начал неприятную беседу:

— Хорошо, что зашли, Артём Сергеевич. Я уж сам хотел вас вызвать для разговора.

Я напрягся: по имени-отчеству и брови сдвинул — не к добру.

— А что случилось, Валерий Семёнович? Какие-то проблемы? — сдержанно поинтересовался, лихорадочно припоминая, в каком проекте мог совершить ошибку.

— Это у тебя проблемы, Артём Сергеевич. И довольно большие, — посмотрел мне в глаза Савельев и подвинул чистый лист бумаги…

Глава 24

Ирина

Очнулась я в больнице.

Голова кружилась, перед глазами плыло, болело всё тело, но сильнее всего правая нога. Её просто разрывало от боли.

Я сжала зубы, чтобы не закричать. И тут почувствовала схватку.

Рожавшая женщина ни с чем не перепутает эту боль.

«Господи, я рожаю? Мне же рано, ещё три месяца ходить…

Малыш, сыночек, не надо! Посиди ещё немножечко, подрасти. Ты же не выживешь…»

Слёзы покатились по щекам. Над головой закружилась лампа с круглыми светодиодами.

Я в операционной? В руку воткнута капельница.

Надо мной склонилось лицо пожилого мужчины в шапочке с утятами, маске и очках:

— Ира, вы меня слышите?

— Да… Да… Слышу… — язык еле ворочался. Казалось, что его обкололи новокаином и он совершенно меня не слушается. Голос был хриплый, чужой, словно я болела ларингитом.

— Ирина, мы сейчас вас прооперируем, будем делать кесарево сечение.

Вам перелили кровь, была большая кровопотеря.

Готовы немного поспать? — доктор улыбнулся, а глаза остались серьёзными.

Сколько горя они повидали на своём веку…

Я с трудом подняла руку и вытерла бегущие слёзы:

— Да… Готова…

Мне надели на рот и нос маску, анестезиолог сказал:

— Считайте до десяти, — и мир закружился, как волчок.

«Боженька, спаси моих детей…» — была последняя мысль, которую запомнила.

Второй раз пришла в себя уже в палате реанимации.

Высокая кровать, изголовье приподнято, в руке капельница, на правой ноге то ли гипс, то ли бандаж — под одеялом не видно.

Рядом стоит такая же пустая кровать.

Аппараты искусственного дыхания, кислород, другие приборы. Мне на палец надета "прищепка", фиксирующая дыхание и сердцебиение и выводящая показатели на монитор.

За стеклянной стеной стоит стол. За ним сидела девушка — дежурный доктор и печатала на компьютере. Увидела, что я повернула голову и тут же зашла в палату:

— Ирина Викторовна, как вы себя чувствуете?

— Хорошо…

Чувствовала я себя на два балла из десяти, но не стала расстраивать врача.

— Ребёнок… Что с малышом?

Доктор замялась, но ответила:

— У вас родился сын, он пока в детской реанимации. К вам должен зайти врач неонатолог, он ответит на все вопросы. Ваш телефон на тумбочке, можете позвонить родным.

Девушка вышла, а я взяла в руки трубку. Надо позвонить Маше…

Картинка всё ещё расплывалась, болела голова, нога, живот, тошнило, хотелось пить, но я заставила себя сфокусировать зрение на экране, найти номер дочери и нажать на вызов.

«Абонент вне зоны действия сети», — услышала равнодушный голос, повторяющий одну и ту же фразу.

Снова открылась дверь в палату и зашёл врач, который меня оперировал.

— Ну как, красавица? Очнулась?

Он был уже без маски. Лет шестьдесят, сутулая спина от постоянного стояния за операционным столом, добрые, понимающие глаза…

— Меня зовут Евгений Петрович Перельман, — он подошёл к кровати и положил свою руку мне на лоб, потом взял запястье и посчитал пульс.

— Спасибо, доктор…

Мне по-прежнему было трудно говорить, слова застревали во рту тягучей массой, язык заплетался.

— Там, внизу, находится ваш муж. Передать ему что-нибудь?

— Передайте, что я его ненавижу…

Нет, не это…

Скажите, чтобы нашёл Машу…

Нашу дочь…

Силы покинули меня, и я закрыла глаза, ныряя в целительный сон, похожий на глубокое погружение под воду: без красок, без звуков, без сновидений…

Разбудил меня настойчивый звонок.

За окном темно, значит, уже ночь. Я подняла телефон и увидела, что звонит Наталья Анатольевна Чильцова, мама Арины.

— Да… Слушаю…

— Ира, доброй ночи! Это Наташа Чильцова. Мне Арина сказала, что у вас там что-то случилось, и Маша ушла из дому.

Вы меня простите, но я перевела ей деньги на карту и купила билет на самолёт к нам, в Сочи.

Пусть немного здесь побудет, отойдёт от стресса, а вы тем временем решите свои проблемы, — сообщила женщина взволнованным голосом.

— Спасибо… А вы не знаете, где она сейчас?.. — прохрипела в трубку.

— В Шереметьеве. Я ей вызвала такси, она сидит в зале и ждёт утренний рейс. Там безопасно, кругом охрана, вы не волнуйтесь. В Адлере мы её встретим и сразу вам позвоним. Вы заболели?

— Можно и так сказать…Спасибо вам…

Чильцова попрощалась и положила трубку, а я ещё долго лежала и смотрела в потолок.

«Значит, Маша выключила телефон, чтобы мы ей не звонили.