Наследник для дона мафии - Тала Тоцка

— Он отец, Милана, — перебивает меня Костя, — он имеет право знать.

— Это очень дорогостоящая операция, — вставляет свои пять копеек Душнини, хотя его никто не спрашивает, — где вы собираетесь брать такие деньги?

Аверин бросает на него уничтожающий взгляд. Я отвечаю сначала Платонову.

— У меня есть деньги, не беспокойтесь, — и возвращаюсь глазами к Косте, — ты же поможешь мне продать махр? Я смогла его вывезти из Турции...

— Как? — у него округляются глаза, брови выгибаются дугой. И тут же вокруг глаз собираются морщинки. — Ай, молодец! Иди, я тебя поцелую!

Берет меня за голову, целует в лоб. Отстраняется, разглядывает с неприкрытой гордостью, как будто сам его вывез.

Платонов терпеливо ждет, но ничего не говорит. И мы ему ничего не объясняем. Костя возвращается на место.

— Я сама хотела подать заявку в банк крови, — говорю тихо. — Когда я шла сюда, то не думала, что будет так...

«Больно» не договариваю. Костя понял, а Андрей для меня слишком чужой, чтобы я перед ним так обнажалась.

— Вы можете сказать, что это не мое дело, — прокашливается Платонов, — но вы понимаете, что я должен буду рассказать Феликсу. Или вы скажете ему сами. О Рафаэле.

Аверин молчит, подперев рукой подбородок. Его лицо мрачное и хмурое. Он тоже считает так, как Душнила, но не хочет ему поддакивать. Все равно он на моей стороне. Все равно...

Так тепло становится. И легко. С ним в сто, нет, в тысячу раз легче.

— Когда я выходила замуж за Феликса, — поворачиваюсь к Платонову, — он не был Ди Стефано. Если придерживаться хронологии, то я Милана Фокс. И наш сын тоже. Феликс с тринадцати до тридцати лет доказывал своему отцу, что он никогда не возглавит семью. В итоге Винченцо его победил. Все вышло так, как он захотел. Как ты говорил, Костя. Сын к нему вернулся. Феликс, который бредил новыми технологиями, стал главой сицилийского клана. Я не хочу такого будущего своему ребенку, Андрей. Поэтому я буду молчать столько, сколько будет позволять ситуация.

— Вы просто всего не знаете, Милана... — Платонов пытается мягко возражать, но тут его перебивает Аверин.

— Думаю, Роберта права, — он это говорит, и у меня внутри бьют радостные фонтаны. Роберта! Он меня послушал! — А для этого нам надо рассказать вам всю историю от начала до конца. Ты же не против?

Он смотрит на меня. Я качаю головой. Не против.

— Отлично. И мне хотелось бы послушать о том периоде жизни, в котором я тебя похоронил.

— Давай только рассказывать будешь ты, — бормочу. Не представляю как я все это заново буду переживать.

— Не вопрос, — кивает Аверин и садится поудобнее.

Он передает события сухо, сжато, но на удивление информативно. А я слушаю, распахнув глаза. Какой же со стороны я выгляжу наивной дурой! Дурой и идиоткой!

Судя по вытянутому лицу Платонова, он думает примерно так же.

Потом приходит моя очередь рассказывать.

Я не умею так как Костя. У меня не получается сжато. Я пускаюсь в дебри, запинаюсь. Постоянно сбиваюсь, возвращаюсь обратно. Начинаю плакать, особенно когда вспоминаю Азиз-бея и перебитый персонал.

Аверин встает, подходит к окну, достает сигарету. Закуривает, выпускает дым в окно. И молчит, не перебивает. Не задает ни единого вопроса. Только когда рассказываю, как додумалась открыть сейф, подтащив мертвого Азиз-бея к датчику, тушит сигарету о пепельницу. На моменте, когда выгребаю из сейфа все деньги, подходит и снова крепко целует в макушку.

— Умница.

Возвращается к окну и достает еще одну сигарету.

Я стараюсь не смотреть на Платонова, но тот и не скрывает, насколько шокирован.

Мне даже его немного жаль.

— Так вы этими деньгами оплатили свое лечение в клинике пластической хирургии в Измире? — спрашивает он, когда немного справляется с эмоциями.

— Да. И турецкую полицию тоже ими подкупила, — отвечаю.

— Думаю, они закрыли дело по другим причинам, — Костя отходит от окна и становится рядом. — Дела подпольных пластических хирургов больная тема для турецкой полиции. Тебя идентифицировали как иностранку, и весь этот зеленый туризм, связанный с пластикой, для них лишняя головная боль.

— Так и есть, — соглашается Андрей, — мне об этом говорили турецкие друзья.

Он все еще выглядит потрясенным. Или охреневшим от полученной информации. И все еще ее переваривает. По крайней мере на меня он смотрит совсем другими глазами.

— Скажи, — наклоняется надо мной Костя, — кланы, наследство, это все понятно. А как насчет тебя? Тебя и Феликса? Он до сих пор один, он так и не женился. Почему ты не хочешь дать вам шанс? Он любил тебя, я чувствовал себя полным дерьмом, когда уверял его, что тебя не существует.

— Может тогда и любил, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — А сейчас у него другая любовь, Костя. Настоящее и глубокое чувство. Поэтому не вижу необходимости ворошить прошлое.

Аверин обходит вокруг, останавливается напротив. Андрей тоже смотрит с интересом. Собираюсь с духом и выдаю.

— Феликс все эти годы влюблен в Арину.

Платонов даже привстает в кресле.

— В Арину? Что за чушь! Кто вам такое сказал?

Глава 17

Милана

— Кто вам такое сказал? — Платонов выглядит таким удивленным, как будто я оспорила минимум закон сохранения энергии. А я прячу глухое раздражение. — Арина любит своего мужа, у них прекрасная семья!

— Вот именно, Андрей, — стараюсь казаться спокойной, — Арина любит мужа. Только я и не говорила, что она влюблена в Феликса, если вы внимательно меня слушали. Я сказала, что Феликс давно и по-настоящему любит Арину. Вы можете с уверенностью утверждать обратное?

Платонов замирает с открытым ртом, смотрит на меня некоторое время, а затем закрывает рот и молча отводит взгляд.

Правильно, не может.

Никто не может. Как можно с уверенностью рассуждать о чьих-то чувствах? Разве можно заглянуть в чужое сердце?

Даже Костя сидит мрачнее тучи и грызет зубочистку.

— Когда Феликс стал Ди Стефано, он вернулся на Сицилию. И я захотела его увидеть, — начинаю тихо говорить, ни к кому не обращаясь. Костя бросает быстрый взгляд, но я не отвечаю. Боюсь сорваться, а моих слез на сегодня с Платонова достаточно. — Я тогда была на седьмом месяце. Уже знала, кто у меня будет. Придумала имя. Моя названная крестная с Сицилии сказала, что Винченцо устраивает крестины в часовне в Палермо, и я приехала. Взяла снимки УЗИ. Я так устала тогда одна, что была готова ему сказать. Признаться. Подумала, он сможет защитить нас от отца. И может Винченцо не стал бы убивать своего внука. Я стояла в