Наследник для дона мафии - Тала Тоцка

— Ой, сбилась она! Не слушай ее, Берта, — успокаивает меня Мартита. — Там всего один гость. Зато такой красавец! Иди и ты на него посмотри.

— И что на него смотреть, он вам что, картина? — хмыкает Франческа.

— А то ты в нем уже дырки глазюками высверлила, — фыркает Мартита.

— Хватит уже кудахтать, куры, раскудахтались, — прикрикивает Луиджи и сует мне поднос. — Отнеси синьорам кофе. Они на террасе курят кальян.

По позвоночнику поднимается холодок, нервы натягиваются как струны. Хотя почему? Сколько я здесь, Феликс ни разу не курил кальян. Мало кто там к нему приехал...

Хватаю поднос, иду на террасу.

— И нахуя тебе такое счастье, Феликс? — еще из перехода слышу голос, который не надеялась больше никогда услышать.

И который так счастлива слышать, что боюсь разрыдаться от счастья.

Руки мелко дрожат, колени подгибаются, но я заставляю себя сглотнуть огромный ком, перекрывший горло и ступить на террасу.

Глава 15

Милана

Он совсем не изменился.

Я не могла его рассматривать пока переставляла с подноса чашки. Только на руки могла смотреть.

Те же красивые мужские руки с широкими ладонями и длинными пальцами. Сильные, уверенные.

Сейчас они расслабленно лежат на подлокотниках кресла. На безымянном пальце правой руки — ободок обручального кольца. Пальцы левой рассеянно постукивают по подлокотнику, отбивая неторопливую дробь.

А у меня перед глазами эти руки, торопясь и обжигаясь, заворачивают в мою одежду замороженные куски мяса, от которых на ткани проступают красные кровавые разводы...

Моргаю, прогоняя навязчивые видения.

— Синьоры еще что-то желают? — спрашиваю совсем тихим голосом, нарочно слегка гнусавлю.

— Вы еще что-то будете? — спрашивает Феликс у Андрея и у Аверина. Они втроем сидят на террасе.

Костя качает головой, бегло окидывает меня взглядом.

И равнодушно отворачивается.

— Спасибо, Роберта, если что-то понадобится, я позову, — говорит Феликс.

Киваю и выхожу в коридор, связывающий террасу с домом. Но уйти не могу.

Становлюсь возле окна, выходящего на террасу, и жадно вглядываюсь в высокого мужчину, сидящего ко мне лицом. Рядом с ним тоже ко мне лицом сидит Феликс. Но его загораживает спиной Платонов.

Я не боюсь быть замеченной. Они слишком увлечены беседой, кальяном и виски, чтобы обращать внимание на горничную, которая зачем-то на них смотрит, прислонившись лбом к стеклу.

А я смотрю как Костя улыбается, откидывается на спинку кресла, как лениво щурится. И испытываю дикое желание броситься к нему, обнять, обхватить руками широкие плечи и сказать, задыхаясь от захлестывающих чувств:

— Это я, Костя, я, Милана. Я живая. Ничего не было зря, ты не зря меня спасал, тащил через два континента. И теперь у меня еще есть Рафаэль...

Представляю как у него на лице шок сменяется радостью.

Он бы обрадовался. Точно бы обрадовался, я в этом не сомневаюсь. Сгреб бы меня своими большими ручищами, сказал бы:

— Это правда ты, свиристелка? Что ж ты пряталась от меня, засранка такая? Вот сейчас возьму хворостину и так отлуплю, что неделю на своей красивой попке сидеть не сможешь.

А сам бы улыбался при этом. И глаза бы может даже блестели...

Слезы градом катятся по щекам. Смотрю на свое новое лицо в отражении оконного стекла и в этот момент яростно его ненавижу.

Я хочу вернуться обратно. Назад. Хочу опять быть Миланой.

Хочу разговаривать на родном языке. Хочу своему ребенку петь на нем колыбельные песни.

Я не немка. И не итальянка.

Я хочу домой. Хочу хотя бы узнать, где похоронены мои бабушка с дедушкой.

Я устала быть никем. И не быть ни с кем.

Единственный человек, кому есть до меня дело, кто по-настоящему мне близкий, сидит сейчас на расстоянии вытянутой руки, а я не могу ни подойти к нему, ни заговорить, ни обнять.

И пусть Ольга не ревнует, это совсем не то. Это любовь, но не та, другая.

Я благодарна Косте, за то, что он так равнодушно скользнул по мне взглядом. Вроде и оценивающе, но просто мазнул и все.

Синьор Душнини, кстати, тоже.

Это Феликс меня взглядом как не раздевает, так раскладывает. Если не на столе, то под стенкой. Такая вот у него любовь странная. Может, потому что любит чужую жену?

Костя видно, что свою любит. Но у нас с ним другое. Я не знаю, как это назвать.

Он мне просто родной, и все.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и остаюсь стоять, глядя как мужчины на террасе неторопливо разбирают мундштуки из личных футляров, обтянутых бархатной тканью.

Здесь меня и находит Луиджи.

— Что ты тут делаешь, Роберта? — шипит он, а я вздрагиваю, будто очнувшись.

— Жду, может синьоры еще чего-то попросят, — оправдываюсь шепотом, украдкой вытирая щеки.

— У синьоров есть для этого звонок. А ты иди в гостевые спальни, разберите с Мартитой чемодан прибывшего гостя. Полдня прошло, а они возятся... — Луиджи уходит, и я иду за ним следом. Раскладывать в гостевой комнате чемодан Аверина.

* * *

Подхожу к спальне, нерешительно стучу в дверь, придерживая рукой передвижную стойку.

Пока отпарила всю одежду, мужчины уже выкурили весь кальян и разошлись по комнатам. Теперь надо ждать, вдруг Аверин в душе, а я возьму и вломлюсь к нему в спальню?

— Войдите, — слышу громкое.

Открываю дверь, толкаю перед собой стойку.

— Прошу прощения, синьор, я отпарила вашу одежду, — бормочу гнусаво, — сейчас я ее быстро развешу. Я не отниму у вас много времени.

Быстро перевешиваю в мини-гардеробную рубашки, костюмы, футболки и домашний трикотаж. Аверин себе не изменяет, он всегда путешествует с существенной частью своего гардероба.

— Благодарю, синьорина, — вежливо отвечает.

Разворачиваюсь с пустой стойкой. Не могу удержаться, чтобы не посмотреть ему в глаза. И когда наши взгляды встречаются, меня снова накрывает.

Я хочу броситься ему на шею. Не могу удержаться.

Я сейчас оттолкну эту чертову стойку и крикну «Костя, это я!»

— Что с вами, синьорина? — он наклоняет голову, всматривается в мое лицо. Быстро-быстро моргаю, мотаю головой.

— Ничего, все в порядке, синьор. Я могу что-нибудь для вас сделать?

Он непонимающе переспрашивает.

— Простите?

— Вам что-нибудь нужно? — терпеливо уточняю. — Может вам чего-нибудь принести?

— А, нет, мне ничего не нужно, — он качает головой, но я не хочу уходить.

И мне очень хочется сделать для него хоть что-нибудь.

— Может, синьор подумает? Может, я могла бы быть чем-то полезной? — голос срывается, и я понимаю, что сейчас я рискую проколоться как последний дилетант.

— Это вас дон надоумил предложить допуслуги, или это ваша личная инициатива,