После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина

— Надь, не молчи.

— Я согласна, — начинаю, и слова даются с трудом, будто я глотаю острые камни. — Я не спала всю ночь, думая об этом. Ты можешь видеться с детьми. С Амиром в первую очередь. Можешь приходить, звонить, гулять с ним, помогать с уроками, если Анжелика, конечно, позволит. Я согласна впустить тебя обратно в их жизнь, они в тебе нуждаются. Особенно Амир в отце. Девочки в каком-то ориентире.

Я делаю паузу, готовясь сказать главное.

— Но на этом все. Ты входишь в жизнь детей. Только в жизнь детей. Ко мне ты не приближаешься. Не пытаешься говорить о чувствах, не заводишь разговоров о прошлом, не рассчитываешь на мою любовь или прощение, не жди, что что-то между нами может быть, как раньше, или даже как-то иначе. Это исключено, Самир.

Он слушает, не двигаясь, впитывая каждое слово. Я жду взрыва, возражений, его фирменного нажима, попытки сломать мою стену аргументами, шантажом, чем угодно, но он просто медленно кивает, и его плечи чуть опускаются, будто с них сняли одну тяжесть, но заменили другой.

— Понял, — отвечает без единой нотки протеста или раздражения. — Спасибо. Не за условия, а за сам шанс. За то, что позволяешь видеться с сыном, с дочерьми. Я знаю, чего тебе это стоит. И да, я принимаю твои условия. Без оговорок.

Я смотрю на него с искренним, неприкрытым удивлением. Это так на него не похоже. Согласился? Без борьбы? Без его коронного «я всегда добиваюсь своего»?

— Ты… согласен? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Серьезно? Без споров? Без твоих коронных тирад о том, что ты все равно добьешься своего, что я передумаю, что это лишь вопрос времени?

Он едва заметно улыбается уголком губ, и мне становится смешно в ответ. Только я усмехаюсь в душе, внешне никак не показывая.

— Я же сказал, понял и согласен. Это лучше, чем ничего. Лучше, чем вечная война, стояние под окнами и взгляды, полные ненависти от собственных детей. Я устал воевать с тобой, Надя, — он говорит это тихо, и в его словах нет манипуляции, лишь простая, утомившая его правда. — Я устал быть врагом в твоих глазах. Если роль гостя, приходящего папы, это максимум, на что я могу рассчитывать, то я согласен на этот максимум. А там время само все расставит по своим местам. Или не расставит. Я научусь жить и с этим.

Я фыркаю, снова чувствуя подступающее раздражение. Его спокойствие, его новая, непонятная покорность выводит меня из равновесия больше, чем его привычная ярость.

— Фантазер, — бросаю, уже почти злорадствуя. — Все ты рассчитываешь, все просчитываешь, даже в своем капитуляции ищешь скрытую победу. «Время расставит»… Нет. Запомни раз и навсегда: единственная причина, по которой ты здесь стоишь, а не едешь прочь, твой сын. Только он. Если бы Амир не тянулся к тебе, если бы не звал тебя ночами, я бы прогнала тебя, и никакие твои охранники, угрозы или деньги не помогли бы. Это не твоя заслуга. Это его детская вера в тебя.

— Я знаю, — он снова просто кивает, и в его глазах видно странное смирение. — Я все понимаю. И я благодарен ему за эту веру. Больше, чем ты можешь себе представить.

В его покорности есть что-то неестественное, заставляющее меня нервничать и чувствовать себя не в своей тарелке. Я хочу закончить этот разговор, уйти, спрятаться за стенами своей квартиры и переварить эту странную, одностороннюю победу, которая на вкус оказалась как пепел.

— Ладно. Сегодня вечером, часов в семь, мы с Амиром будем гулять в сквере у фонтана. Если хочешь, если тебе нечего делать, можешь присоединиться.

Говорю и сразу разворачиваюсь к подъезду. Рука сама тянется к ручке двери, и я делаю шаг внутрь.

— Надя, — Самир все же окликает меня.

Я оборачиваюсь, оставляя дверь приоткрытой, создавая барьер между нами.

Он стоит на том же месте и смотрит на меня, и в его взгляде нет ни мольбы, ни гнева. Лишь та самая, знакомая до боли, железная, непоколебимая уверенность, против которой я всегда бессильна.

— Я вижу, как ты на меня смотришь, даже когда отворачиваешься. Я чувствую, как ты вся замираешь, когда я рядом. Ты меня любишь, Надя. Все еще любишь. Может, сама того не хочешь, может, ненавидишь себя за эту слабость, за эту память сердца, но любишь, и однажды, я обещаю тебе, мы снова будем вместе. Не потому, что я этого добьюсь. А потому, что ты сама этого захочешь.

Я не отвечаю. Не могу. Просто с силой тяну на себя тяжелую дверь, и она захлопывается, отрезая его от меня, или меня от него, не столь важно.

Мне страшно. Мне очень страшно от его слов, потому что он, черт бы его побрал, прав. Я все еще люблю его.

Глава 34

Надя

Прошло уже две недели с того дня, как я стояла у подъезда с Самиром и впустила его в нашу жизнь. За эти четырнадцать дней Самир аккуратно, но неотступно вошел в нашу жизнь. Вернее, в жизнь Амира.

Сейчас в который раз стою у окна в гостиной, сжимая в руке край занавески. Скоро стемнеет, солнце уже не греет, а лишь золотит края туч.

Самир и дет с Амиром на шее. Сын что-то оживленно рассказывает, размахивая руками, а Самир, склонив голову набок, слушает. Я не слышу слов, но вижу лицо сына. Оно сияет. Так оно не сияло никогда. Даже в самые счастливые наши дни, когда мы гуляли с девочками.

Во мне, в который раз просыпается ревность, горькая, едкая, как дым. Я провела с ним каждый день, я лечила его, развеивала ночные страхи, читала сказки, собирала пазлы с ним, водила в садик. Я отдавала ему все свои силы, всю свою любовь, а ему для безграничного счастья оказалось нужно вот это. Сильные руки, которые могут подбросить к небу. Широкая шея, на которой можно посидеть, как король, низкий, спокойный голос, отвечающий на его бесконечные «почему».

Сын выглядит счастливым, а я думаю, правильно ли поступила, впустив Самира? Не обрекаю ли я нас всех на новую боль, когда он снова уйдет? А он уйдет. Я в этом почти уверена.

Словно почувствовав меня, Самир поднимает взгляд и замечает меня. Он не улыбается, просто смотрит, потом медленно кивает, как будто говорит: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты чувствуешь». Он говорит что-то Амиру и указывает на окно. Амир машет мне