После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина

что нас простят. Это было бы слишком просто. Мы просто должны были прийти и сказать это. В глаза. Мы причинили вам, вашей матери, вашему брату невыносимую боль, посеяли страх, и мы несем за это полную ответственность.

Я смотрю на них, и вся та ночь, весь тот леденящий ужас, вся боль и ярость накатывают с новой силой. Слезы подступают к глазам, но я яростно моргаю, отгоняя их. Я не буду плакать перед ними.

— Вы хотите знать, какое может быть искупление? Какое извинение я от вас в принципе могу принять? — спрашиваю, и они кивают. — Навсегда исчезните из моей жизни. Чтобы я никогда, слышите, никогда больше не видела ваших лиц. Чтобы мне не приходилось оглядываться на каждую темную машину, вздрагивать от каждого резкого звука, вспоминая тот день. Чтобы мой сын мог спокойно гулять в этом парке, не боясь, что его снова схватят. Вот и все. Уйдите и не возвращайтесь. Это единственное, чего я от вас хочу.

Я сказала это. Просто выдала все, что копилось все эти недели. Вся моя ненависть, весь страх, вся надежда на то, что когда-нибудь этот кошмар действительно закончится вышли наружу.

Дамрат смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором понимание и пустота. он медленно, почти обреченно кивает.

— Это справедливо, — произносит тихо, почти шепотом. — Мы уходим. Вы больше нас не увидите. Даем слово. Клянемся.

Он бросает короткий взгляд на охранников, потом на меня, разворачивается и, не сказав больше ни слова, уходит по аллее. Его напарник, бросивший на нас полный растерянного раскаяния взгляд, молча следует за ним. Их фигуры становятся меньше, растворяются в утренних тенях парка, пока не исчезают совсем.

Охранники, не поворачиваясь к нам, также бесшумно отступают, снова становясь невидимым щитом.

Я стою, не в силах пошевелиться, все еще сжимая руки дочерей. В груди пустота. Оглушительная.

— Мам, — тихо, испуганно зовет меня Амина, и ее пальцы дрожат в моей руке.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вздохнуть полной грудью, но пока получается плохо.

— Да, солнышко, — выдыхаю я. — Теперь… теперь, кажется, все действительно нормально. Они ушли.

Глава 36

Надя

Я сижу на кухне, и не могу заставить себя сделать глоток чая. Внутри все еще трясет мелкой, противной дрожью, будто я стою на краю пропасти и только что едва удержала равновесие.

Девочки в своих комнатах, а я пытаюсь осмыслить что произошло в парке, но мысли путаются.

И вдруг этот хрупкий покой заканчивается одним хлопком. Я слышу быстрые, тяжелые шаги по коридору. Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Это он. Я знаю эти шаги.

Самир влетает на кухню, словно ураган. Лицо бледное, глаза дикие, в них читается такой животный, неконтролируемый страх, что у меня перехватывает дыхание. Он не говорит ни слова, просто стремительно пересекает комнату, и прежде чем я успеваю вскрикнуть или отпрянуть, обнимает меня, прижимая к себе с такой силой, что кажется хрустят кости.

— Надя… Господи, Надя… — он губами водит по моим волосам, по вискам, по щекам, покрывая мое лицо горячими, торопливыми, почти отчаянными поцелуями. — Я так испугался… Пока ехал сюда, я с ума сходил, мне казалось, сердце выпрыгнет… Мне сказали, я все узнал… Я не могу, слышишь? Я больше не могу так!

Я замираю в его объятиях, ошеломленная, не в силах пошевелиться. Его тело дрожит крупной дрожью, и эта дрожь передается мне.

— Самир… — пытаюсь сказать хоть что-то, но он не слушает, не дает мне говорить, захлестываемый собственной волной отчаяния.

— Я не могу больше так, Надя! Я не могу жить в этом постоянном страхе, в этой пытке, когда я знаю, что какая-то мразь может снова подойти к тебе на улице, посмотреть на тебя, сказать тебе хоть слово, напугать тебя или девочек! Я скучаю по тебе до боли, до безумия, мне не хватает твоего дыхания рядом, твоего смеха, даже твоих упреков!

Он говорит быстро, путано, слова вырываются из него сбивчивым потоком, и в них нет ни капли его привычной, железной уверенности, только голая, обнаженная, беззащитная боль, которую он больше не в силах скрывать.

— Я каждый день, каждую ночь казню себя за то, что натворил, за ту адскую боль, что причинил тебе и нашим детям, за каждый день, который вы прожили без меня, думая, что я вас бросил! Я знаю, что не заслуживаю ни твоего прощения, ни твоего взгляда, но я умоляю тебя, дай мне шанс.

Он просит шанс себе, но не думает, что может случится со мной, если я дам ему этот шанс.

— Дай мне один-единственный шанс все исправить, доказать тебе, что я другой, что тот человек, который ушел три года назад, больше не существует, что я наконец понял, кого я потерял, отпустив тебя!

Слишком поздно он обо всем думает.

— Это не в моих правилах, умолять, ползать на коленях и вымаливать прощение, — его голос срывается на полуслове, и вдруг, к моему удивлению, он опускается передо мной на колени, и прижимает мои руки к своему лицу. — Но для тебя я готов на все. Я умоляю тебя, Надя. Умоляю, как никогда ни о чем в жизни не просил. Прости меня. Позволь мне снова быть с тобой. Позволь мне дышать с тобой одним воздухом, защищать тебя ото всех, любить тебя так, как я должен был любить всегда, без этой проклятой уверенности, что ты никуда не денешься!

Его губы горячо, почти жарко прикасаются к моим пальцам, к ладоням, отчего по коже бегут мурашки, от этого непривычного, почти унизительного для него жеста. Я смотрю на его склоненную голову, на напряженные, готовые взорваться от напряжения плечи, и внутри все переворачивается от страха, жалости и какой-то старой, давно забытой нежности.

— Я… я сегодня очень сильно испугалась, — у меня вырывается беспомощный шепот, будто я признаюсь в чем-то постыдном. — Когда я их увидела, выходящих из-за угла… у меня все внутри просто оборвалось. Я подумала, что сейчас все повторится, что этот кошмар никогда не закончится, что мы никогда не будем в безопасности.

— Я испугался не меньше, может, даже в тысячу раз сильнее, — он поднимает на меня взгляд, и в его глазах та самая, знакомая буря, но теперь она направлена вовнутрь, пожирая его самого. — Когда мне позвонили и коротко сказали, что они к тебе подошли в парке… Я думал, что у меня сердце остановится прямо там, в машине. Я мчался сюда, не видя ничего перед собой, мне