Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве - Юлий Люцифер

Скорее давлением, как перед грозой, когда воздух становится тяжелым, а кожа заранее знает: сейчас ударит.

Каэль шел чуть впереди, не оборачиваясь. Я видела только его спину, темную ткань рубашки, линию плеч, белую маску в профиль, когда мы проходили мимо узких окон. Он двигался слишком спокойно для человека, который сам сказал: если этой ночью все сорвется, мне, возможно, придется убить его.

Это бесило.

Очень.

Потому что я не знала, то ли эта его спокойная походка — сила, то ли просто привычка ходить навстречу катастрофе без суеты.

— Куда мы идем? — спросила я наконец.

— Не в часовню.

— Уже спасибо.

— В северную дозорную.

Я резко остановилась.

Он сделал еще два шага, прежде чем понял, что я не иду.

Обернулся.

— Нет, — сказала я сразу. — Нет. Вы с ума сошли? После всего, что я сегодня услышала, вы тащите меня ночью к северной стене, где ваш отец, ваша тетка, ваши мертвые невесты и вообще весь ваш род, кажется, оставил по куску проклятия?

— Именно поэтому туда.

— Это не аргумент. Это диагноз.

Он подошел на шаг ближе.

— Если Предел уже просыпается, держать тебя в башне бессмысленно. Он достанет через стены. В дозорной проще почувствовать удар раньше и не дать ему войти глубже.

— «Проще почувствовать удар» звучит совсем не успокаивающе.

— Я и не успокаиваю.

— Конечно.

Я смотрела на него и понимала: спорить можно бесконечно, но он уже все просчитал. Место. Путь. Риск. Даже мою злость, скорее всего, тоже. И именно это хотелось сломать — не из вредности, а чтобы хоть что-то в этой ночи не было решено заранее.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда мое условие. Если в дозорной вы снова захотите «спасти ситуацию» поцелуем, хваткой или любой другой внезапной инициативой, я ударю первой.

— Верю.

— Почему вас вообще все время так успокаивает моя агрессия?

— Потому что паника у тебя красивее, но опаснее.

Я уставилась на него.

— Ненавижу вас.

— Знаю.

И пошел дальше.

Пришлось идти за ним.

Северная дозорная находилась выше, чем я ожидала. Мы поднялись по винтовой лестнице, потом еще по одной, затем прошли через открытую галерею, где ветер ударил в лицо так резко, что я невольно втянула голову в плечи. Ночь над Пределом была другой, чем над остальным замком. Темнее. Глубже. Будто небо здесь начиналось ниже.

Дозорная оказалась круглой башенной комнатой с узкими окнами-бойницами и низким сводом. В центре — каменный стол, по краям — скамьи, у дальней стены — жаровня с живым огнем. Настоящим, рыжим, не синим. Это было почти утешением.

Почти.

На столе уже лежали вещи.

Мой нож.

Серебряный якорь.

Кувшин с водой.

И черная лента.

Я сразу посмотрела на нее.

— Что это?

— Если начнет уводить взгляд, завяжем тебе глаза.

— Милое свидание выходит.

— Мы вроде бы договорились не притворяться, что это свидание.

— Очень жаль. Лента добавляла драматизма.

Каэль снял перчатки и положил рядом с ножом.

Я старалась не смотреть на его руки.

И, конечно, смотрела.

Сбитые костяшки. Белесые старые шрамы. Сильные пальцы, которые слишком хорошо я уже помнила на затылке, на запястье, на плечах.

Проклятье.

Я резко отвернулась к окну.

Там, за узкой бойницей, чернел север. Не лес даже. Не поле. Просто тьма, над которой висела тонкая ледяная дымка. Внизу, у стены, горели три сторожевых огня. Очень маленькие. Жалкие почти на фоне той черноты, что лежала дальше.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ждем.

— Ненавижу ждать.

— Сегодня взаимно.

Я обернулась.

— Вы нервничаете.

Это был не вопрос.

Он стоял у стола, положив ладони на камень, и только теперь, когда я знала, куда смотреть, стало видно: да. Нервничает. Не внешне — все еще держится слишком собранно. Но внутри в нем уже шло то напряжение, которое не прячется до конца. Слишком ровная спина. Слишком тихий голос. Слишком жесткий контроль над каждым лишним движением.

— Да, — сказал он.

Честно.

Опять.

— Из-за меня? — спросила я.

Пауза.

— Не только.

— Красиво выкрутились.

— Не выкручивался.

— Тогда полностью.

Он посмотрел прямо.

— Из-за тебя. Из-за замка. Из-за того, что этой ночью я не знаю, что ударит первым — Предел или то, что уже идет между нами.

У меня сбилось дыхание.

Очень некстати.

Я стиснула пальцы на якоре.

— Можно я хоть раз услышу что-то от вас и не почувствую, будто мне под ребра вставили ледяной крюк?

— Нет, — ответил он спокойно. — Похоже, с этим уже поздно.

Я ненавидела его за это.

И почти в ту же секунду почувствовала первый настоящий удар.

Не боль.

Спазм.

Будто внутри груди что-то резко сжалось, а потом пошло вниз по позвоночнику ледяной волной. Я вцепилась в край стола.

Каэль оказался рядом сразу.

Но не тронул.

Сдержался.

— Где?

— Что?

— Где начинается?

Я зажмурилась.

Прислушалась.

Глупо, дико, невозможно — но тело действительно отвечало раньше головы.

— Грудь… и затылок. Как будто кто-то дышит в кость.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Что хорошего?!

— То, что это пока зов, а не захват.

Меня скрутило второй волной.

На этот раз сильнее.

В ушах зазвенело.

За окнами башни ветер вдруг завыл так, будто снаружи по стенам кто-то провел ногтями.

Я вскинула голову.

— Вы это слышали?

— Да.

— Это Предел?

— Нет. Это замок.

Отлично.

Просто прекрасно.

Если даже замок научился выть, у меня, конечно, все под контролем.

— Садись, — сказал Каэль.

— Не хочу.

— Это не просьба.

— Мы же договорились—

— Элиана.

И вот в этом одном слове было уже не давление. Не приказ. Не привычная жесткость.

Тревога.

Настоящая.

Я села.

Потому что поняла: сейчас он не выигрывает позицию. Сейчас он боится, что я не удержусь на ногах.

И это было хуже всего.

Он подвинул ко мне воду.

Я сделала глоток.

Не помогло.

Третья волна пришла без предупреждения.

На этот раз не холодом — образом.

Белая дверь.

Черный круг.

Чьи-то босые ноги на снегу.

Мужской голос, не его, но с тем же родовым холодом:

Первая ночь — это не право. Это способ убедиться, что женщина больше не принадлежит себе.

Я рвано вдохнула и чуть не подавилась водой.

Каэль резко вскинул голову.

— Что?

Я вытерла рот ладонью.

— Голос. Не ваш. Другой. Сказал про первую ночь.

Его руки сжались на краю стола.

— Точно повтори.

— «Первая ночь — это не право. Это способ убедиться, что женщина больше не принадлежит себе».

Комната замерла.

Даже огонь в жаровне, кажется, стал ниже.

— Ваш отец? — спросила я.

Он молчал.

И это было ответом.

Меня затошнило.

Не от голоса. От смысла.

Вот оно.

Самое чистое, самое мерзкое ядро этой