Рыбки в синем аквариуме - Райна Фотева

Закончив речь, Вика вздернула подбородок и посмотрела на дорогу. И тут же чуть не ударилась носом о приборную панель: Геша резко нажал на тормоза и съехал на обочину. Она уже собиралась закричать от испуга, решив, что на дорогу выбежало животное или из темноты появился человек, но, повернувшись к водителю, увидела, что он сидит вполоборота и внимательно смотрит на неё.

— Что случилось?!

Геша включил освещение над головой и снял бейсболку.

— Ты хотела меня починить, помнишь? — Вика кивнула, потому что нет никаких шансов забыть этот отказ со стороны мужчины, с которым ты целовалась. — Починила, — выразительно проговорил он, сделав драматическую паузу. — Я теперь тоже хочу ещё: целоваться и обнимать, видеть тебя каждый день и много всего другого. Что теперь делать будешь? Бери ответственность! Я без тебя спокойно жил, а теперь что ты мне тут устроила? Призываю тебя к ответу!

— Не поняла... - едва слышно произнесла она.

Мысли путались в голове, но не хотели выстраиваться в логическую цепочку. Однако той секретной частью сознания, где главной была малышка Вика, папина любимица и дедушкина зазнобушка, она всё поняла.

Геша молча изучал её лицо.

— Я бы очень хотел, — заговорил он, аккуратно и вдумчиво подбирая слова, — чтобы ты ждала меня. Ждала от меня всего. Понимаешь? Мне сложно открываться. Я отвык говорить о чувствах. Но я бы очень хотел, чтобы ты проявила снисходительность к моей душевной ущербности и дала мне чуть больше времени, понимая, что где-то там за поворотом есть еще один паралимпиец, который стремится к финишу марафона, буквально превозмогая себя.

Вика улыбнулась его сравнению и самоиронии, которой не замечала раньше.

— Если он участвует в марафоне, я подожду, — ласково проговорила она.

— Участвует еще как! А последний участок испытания самый сложный.

Геша выключил свет в салоне, завёл фургон и вывел его на дорогу.

22

Вика погрузилась в собственные мысли, прокручивала услышанное и увиденное. «Починила. Что теперь делать будешь?». Починила. Паралимпиец, который стремится к финишу. Ей хотелось узнать, что с ним случилось, что сломало его и изменило отношение к жене. Кого расспросить?

— Ты расскажешь мне, как стал паралимпийцем? — просто произнесла она, решив, что пути короче нет.

— Да, — почти сразу ответил Геша.

Помолчав еще пару минут, вероятно, подбирая слова или собираясь с духом, он заговорил:

— Я служил в пожарной охране больше шестнадцати лет. Это было делом моей жизни. Мы с ребятами работали как единый механизм, когда выезжали на вызов. Они звали меня «Горыныч» за отчаянность и безбашенность, с которой я действовал в молодости. Иногда это были забавные случаи с застрявшими котятами, голубями и прочей живностью. Или однажды чайка запуталась в каких-то сетях на крыше, повисла на уровне окон пятого этажа и долбила в стекла. Но чаще были трагедии. Настоящие драмы, в которых люди и животные погибали в огне. Я всегда знал, что без этого никак, но, когда ты должен спасать людей и тушить пожар, времени на сожаления просто нет.

Шесть лет назад мы получили вызов в торговый центр на Чехова. Произошло короткое замыкание, но к нашему приезду уже горела крыша. Большую часть людей успели эвакуировать, но второй этаж, где находились кинотеатр и детская игровая, был охвачен огнём. Только я вынес семерых детей, а нас работало несколько бригад. Времени было мало, мы передавали детей друг другу и возвращались за остальными. Когда я нашёл за лестницей крохотного мальчишку, он казался мёртвым. Я поднял его и побежал к выходу. Там меня встретил Витя Гаврилов, мой близкий друг и командир. Он должен был забрать ребенка, но велел мне выносить его, а сам бросился в огонь. — Геша говорил об этом с каменным лицом, словно смотрел со стороны, а Вика сидела, затаив дыхание, боясь услышать финал, который, очевидно, будет тяжелее рассказа о детях, застрявших в горящем здании. Она еще не понимала, что по ее щекам уже текли слёзы. — Через минуту я вернулся, вывел еще двух женщин и только снова ступил на площадку второго этажа, он просто рухнул. Я очнулся в больнице, перемотанный и обожженный. Витя и ещё трое спасателей погибли. Девять гражданских, включая двоих детей. Двадцать семь пострадавших. Здание потом снесли. — Геша замолчал почти на минуту, выруливая по городским улицам. — После выписки я подал в отставку. Больше не мог полагаться на себя и физически уже не вытягивал: шрамы до сих пор не дают нужной подвижности.

— Ты винишь себя в чем-то из того, что произошло? — почти шёпотом спросила Вика.

Геша в задумчивости кивал несколько секунд, снова и снова безмолвно соглашаясь с этим утверждением.

— Я должен был настоять на том, чтобы Витя принял мальчонку, а сам вернулся туда.

— Ты мог ослушаться командира?

— Нет, по правилам я не мог. Но я мог наплевать на инструкции и принять собственное решение.

— Мальчик жив?

— Его зовут Богдан Левин. Ему было 4 года, он жив. И его мама. Она была последней, кого я вывел в тот день.

— Ты спас целую семью.

— Я не спас своего друга. — Геша долго молчал. — Его смерть... Это такая мясорубка для меня. Я живу с ощущением, что погиб там вместе с ним и остальными. Я больше не доверяю себе. Не могу быть уверен, что способен защитить кого-либо, тем более близких мне людей.

Машина уже несколько минут стояла на парковке у многоэтажного жилого дома, когда Геша словно вернулся в реальность и, повернувшись, произнес:

— Приехали.

— Куда?

— Домой, — дождавшись, пока Вика удовлетворит свой интерес, изучая двор за окном фургона, Геша добавил: — Ко мне.

Когда ребята вышли из автомобиля, Георгий подошёл к Вике, чтобы подать руку, но она вместо этого обняла его за шею и крепко прижалась. Геша без промедления ответил на её объятия, чувствуя, как напряжение покидает его. Всем своим нутром она хотела дать ему поддержку и понимание за всю боль и горе, которое он пережил и которым поделился с ней. Вика не могла сказать ему особенных слов, он наверняка уже слышал всё, что могут сказать другие люди в таких случаях, но в её душе было столько сочувствия, что, если он готов принять хоть толику этих чувств, она была бы счастлива.

Двухкомнатная квартира на седьмом этаже имела лаконичный вид. Ничего лишнего. Никаких завалов вещей или одежды, никакой