Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

забралась в средство передвижения и накинула на себя средство безопасности. На белом экране вытемнились слова послания: «Мам, привет! Незапланированная тренировка, не знаю, когда доползу до ноута. Папа пополнил мой счет, веришь ли, деньгами. Маловато. Зато без комментариев, то есть ругать за мотовство и обращение к тебе не стал. Бабушка прилетела через Францию. И жаждет крови домработницы. Говорит, обнаружила пыль. Завтра игра, я до ночи в школе. А послезавтра увидимся и услышимся. У бабушки к этому времени тоже накопится, держись. Целую».

«Победы, сынок! Люблю. Наилучшие пожелания и большое спасибо моей маме», – ответила женщина указательным пальцем. И подумала: «В Швейцарии традиция – объединять учеников в спортивные команды, в рабочие группы над проектами. Дети взаимодействуют, готовятся. И в бой за успех своего маленького коллектива. Но попробуй при этом утратить индивидуальность. Внушают, что она – богатство, которое ты на некоторый срок добавляешь в общую копилку. Если потерял, будешь искать с психоаналитиком. Все так современно. И так ненадежно».

Эсэмэска от Алика подействовала колко-ломким и тяжелящим ударом тока, когда в соприкоснувшейся с проводом руке возникают ни с чем не сравнимые ощущения. А все прочие, как бы сильны они ни были, мгновенно исчезают. Только в нудной московской пробке не пальцы встретились с электричеством, а душа с равнодушием Литиванова к сыну. «Ругать не стал! Дожили. Черт с ней, с маленькой суммой, лишь бы не заводился по поводу благотворного влияния аскезы на юношество. Не до того ему было утром, мальчик, иначе мы с тобой получили бы по обычному выговору. Или наш предатель решил наказывать тебя иначе: жаловался своей никчемной мамочке – держи символические деньги», – горестно объяснилась с далеким сыном Анджела. И поняла, что никогда не сможет выговорить такое не мыслью, а голосом.

Она сразу подобралась, будто Алик устроился рядом. Ведь сама начала искать квартиру, чтобы вне привычной обстановки разобраться в том, что творилось с Литивановым два года. Сама ехала взглянуть ему в лицо и упрекнуть за ключи. Но он перехватил инициативу. Запер в четырех стенах, изводил своей модернизацией и экономией, только ничего не добился. А выпустил утром из подъезда молодую стерву и уничтожил жену. Она сразу помешалась. Вела себя как городская сумасшедшая, как дурочка деревенская. Смущала людей на Патриарших своей невменяемостью. Поливанова если не отвратила, то неприятно удивила. Стас ее знакомый. И не Михаилу распоряжаться впечатлением, которое она производит на старых университетских друзей. Как же она позволила себе обезуметь?

Нельзя так распускаться. Подумаешь, муж больше не любит. Не она первая, не она последняя в тридцать пять лет. А то раньше не чувствовала его холодности и отстраненности. Едва ли не презрения. Не надо об этом думать, голова взорвется. У мужчины и женщины одна точка соприкосновения – постель. Во всем остальном они просто люди, люди, люди. И должны быть искренними, тактичными, милосердными. Объясняться должны, прощения просить, если сделали больно. Господи, как надоело повторять это заклинание. Самой уже не верится. Кажется, что разный пол – это действительно оправдание войны, в которой либо берут друг друга в плен, либо уничтожают. Ну почему по-человечески ведут себя только с теми, кого любят? Ладно, пусть, хватит себя терзать.

Однако то, что изменник Мишенька издевается над Аликом, – совсем другое дело. Тут физиология не задействована, гормоны не играют. Он отказывает сыну в дружбе. Заставляет страдать хорошего, доброго и зависимого от него мальчишку. Это подлость. Все, на отца надежда плохая, только на мать. Александр Михайлович Литиванов – вот ее внутренний стержень и внешний посох. Вцепиться и не шататься, не ронять ум себе и другим под ноги. Растопчут, испачкают, потом не соберешь и назад не вставишь. А что у нее есть кроме разума? Ничегошеньки. Деньги мамы и папы? Квартиры? Дачи? На них любовь не купишь. Жалкая банальность, вокруг которой тысячу лет вертятся искусство, родственный и дружеский треп. Но пока по шкуре не полоснет, не взвоешь. Только бы перед сыном не опозориться, не утратить человеческого достоинства. Опять! Но куда деваться от этого свойства, неделимого на мужское и женское? Всю жизнь она доказывала это словами – Марианне, Стасу, Михаилу, бабушке, маме, соседкам по поселку. Теперь судьба с ехидной усмешкой заставляет доказывать наличие этого самого достоинства не молотьбой языком, а как-то иначе.

А у Анджелы не выходит. Сбивается на тупое бабство, зарывается в двуспальную постель от тоски: он ей нужен, а она ему – нет. Он ее не хочет, а она его – да, да, очень. И ведь часами могла рассуждать, дескать, любовь скоропостижно кончается от оскорблений. То, что заставляет женщину унижаться дальше, – привычка. «Не кисни, Анджела, найди себе быстренько другого любовника, на Мишеньке свет клином не сошелся». С ним все ясно – натура. Он преодолевает возрастные кризисы только с девушкой, которая моложе на пятнадцать лет. Ей было восемнадцать, ему тридцать три. Сейчас ему пятьдесят… Ух ты, а девица-то уже на четверть века отстала. То есть разница должна увеличиваться, чтобы вернулся вкус к жизни и способность реконструировать заводы. Но ведь она уже думала об этом сегодня. Только по кругу не бегать, не бегать, не бегать…

«Подонок, – наконец-то решилась Анджела, – сволочь». Обзывалась она не из-за особенности мужицкой психики восстанавливаться на юном теле. А из-за двух лет, в течение которых мучил жену и сына. Боролся с собой? Топил похоть в работе? Нет. Девку искал. Нашел. Добился близости. Сразу послал Алику немного денег. Что же перепадет жене от его радости, от его новой любви? Разве она обойдется без подарка за долготерпение? За богатую веру в его дешевые сказки? Ключи от оскверненной изменой супружеской спальни незаметно подбросит на место? Или изволит переночевать в коттедже? Невыносимо! Все-таки терзания от бездействия в пробках вполне сопоставимы с таковыми от невозможности изменить личную жизнь. Три часа назад Литиванова вышла из ресторана, не сумев культурно проститься со Станиславом, и даже до МКАД еще не добралась. Жестокие сутки.

Анджела остро пожалела о том, что не успела снять квартиру. Давно приняла бы в ней душ и заснула. Пусть вечер только начинается, у горя нет распорядка. Если бы Михаил позвонил, сказала бы, что не желает ехать домой, остается в городе. Вряд ли теперь это заденет его как мужчину. А как успешного себялюбца – наверняка. Шутка ли, взрослая московская сторожевая удрала из будки. Не воет на луну, не скулит от холода, а молча греется неизвестно где. Но надо было двигаться