Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! - Анна Кривенко

Дарья первая нарушила молчание. Она шагнула ко мне, положила ладонь на плечо — с осторожностью, как будто я могла разбиться.

— Прости её, — сказала она тихо. — Мать стара и неразумна. Я знаю, это вряд ли тебя утешит… но такая у меня мать.

Я смотрела на неё — и только теперь по-настоящему видела истинное лицо человека. Не просто аккуратно причёсанную аристократку в бледном платье, а человека с большим искренним сердцем. Женщину. Очень уставшую женщину. И Колю — её сына — я теперь видела по-другому. Он был из другого теста. Они оба. В этом гадюшнике они тоже жертвы…

Ближе к вечеру Дарья снова пришла ко мне. Я сразу поняла — что-то произошло. Лицо её было белым, почти прозрачным, в глазах — тревога, боль и какая-то затаённая вина.

— Что случилось? — спросила я, и она только отмахнулась:

— Это всегда так. Она… она не терпит несовершенства. Ей хотелось ещё одного сына, а родилась я. Вот в этом моя вина. Она не прощает. Не умеет.

Я смотрела на неё с изумлением.

— Если бы у меня, — добавила она глухо, — вместо Коли родилась дочка, она бы, наверное, отреклась бы от меня…

Мне хотелось её утешить. Сказать что-то простое и доброе. Но слова не шли. Я только взяла её руку и сжала. Молча. Она поняла.

— Видеться с ней… лучше как можно реже, — прошептала Дарья и горько усмехнулась. А потом… потом посмотрела на меня с каким-то новым выражением. Виноватым. Сложным.

— Послушай… я узнала, почему она тебя ударила. Мне не хотелось тебе говорить, честно. Я бы промолчала, но… совесть не даёт. Понимаешь, это Тимофей. Он пошёл на обман. Чтобы вернуть тебя, он сказал матери, что ты… — она запнулась, — будто ты с младенцем жила чуть ли не в притоне. Это чтобы вынудить её потребовать внука назад. Возвращать тебя она не хотела. Категорически. Но он настаивал. И она… согласилась. Но теперь вот считает, что ты… ну, сама понимаешь. Возможно, она попытается выжить тебя отсюда. Но уже без Сережи. Будь осторожна, Полина. Постарайся не давать ей ни малейшего повода…

Меня объял ужас. До этого Тамару Павловну я считала чудовищем в юбке, но, несомненно, ошибалась. Она только отражение истинного демона во плоти ее матери.

Услышала собственный голос будто издалека:

— Так ты знала? Знала, что меня выгнали на улицу в мороз сразу после родов?

Дарья поникла:

— Я узнала недавно. Тамара обмолвилась. Я была в шоке. И… мне стало так стыдно, что я сделала вид, будто ничего не знаю. Это ужасно. Бесчеловечно. У меня… у меня нет слов.

Она посмотрела на меня взглядом, полным отчаяния.

— Я разочарована. В брате. В сестре. Во всех. Честно, мне бы хотелось никогда сюда не возвращаться. Но… Коленька. Почти всё наследство завязано на этом доме. На семье. Если я разорву отношения — мой сын останется ни с чем. Поэтому… я терплю.

Я молчала.

— И ты… пожалуйста… терпи, — добавила Дарья горестно. — Ради Серёжи. Он ведь тоже имеет право на наследство. На благородное имя. На жизнь. Он — часть семьи, несмотря ни на что.

Я кивнула, хоть внутри меня всё стонало. Только теперь я по-настоящему поняла, где нахожусь. Здесь живут не просто холодные люди. Здесь живут чудовища. И тем удивительнее было видеть среди них Дарью — добрую, искреннюю, человечную. Как ей это удалось не замараться — не знаю. И это чудо…

* * *

Ближе к вечеру я решилась спуститься на кухню. Вдруг безумно захотелось сварить Сереженьке кашу — самую обычную манную кашу, которая пахнет детством. Её уже можно было понемногу вводить в рацион. По ложечке, аккуратно. Я так живо представила себе его удивленное личико, когда он попробует новое блюдо, что улыбка сама собой тронула губы. Какое это было сладкое чувство — думать о нем, готовить для него…

К моему удивлению, никто не стал мне препятствовать. Слуги расступались, не задавая ни единого вопроса. Кто-то даже протянул мне кастрюльку и молча указал на полку, где хранятся крупы. Они были напуганы. Я видела это в опущенных глазах, в сдержанности движений, в торопливых, почти неслышных шагах. И я поняла: присутствие Евдокии Осиповны давило на них так же, как и на меня. В этом доме появился источник настоящей тьмы — зловещий, тяжёлый, всепроникающий.

Я невольно поёжилась. Легко могла представить ее средневековой маньячкой, издевающейся над беззащитными душами ради собственного удовольствия. Мы для неё никто. Просто фигурки на доске. Интересно, сколь многих людей эта старуха сломала в своей жизни?

Когда каша была готова, я осторожно понесла тарелку наверх, крепко сжимая её двумя руками. Она приятно грела ладони. Сердце моё уже спешило вперёд, в комнату, к малышу. Я представляла, как он распахнет свои глазёнки и смешно наморщит носик от нового вкуса. Я даже немного ускорилась, желая поскорее оказаться рядом с ним.

Но дверь в комнату оказалась приоткрыта. Замерла.

Я точно её запирала. Точно! Всегда проверяю замок дважды, а иногда даже трижды. Тарелка задрожала в руках. Страх за сына заставил стремглав ринуться вперед.

— Сереженька!

Картина, которая открылась мне за порогом, ужаснула до глубины души. В центре комнаты стояла Евдокия Осиповна. В её морщинистых, сухих руках находился мой сын. Она держала его, как что-то чужое и подозрительное и всматривалась в личико ребенка со странным, зловещим выражением на лице. В её взгляде не было ни намёка на ласку или умиление.

От неожиданности я вскрикнула и почти выронила тарелку. Сердце билось где-то в горле.

Старуха повернула голову в мою сторону и с отвращением поморщилась.

Я сделала над собой нечеловеческое усилие и, аккуратно поставив тарелку на ближайший столик, выпрямилась. Нельзя. Нельзя показывать страх. Даже если всё внутри кричит, что нужно бежать, хватать ребёнка, вырывать его из рук этой ведьмы, я не должна открываться…

В тот же миг Евдокия Осиповна протянула ребенка кому-то в сторонке и повернулась ко мне уже всем корпусом. Только сейчас я увидела неподалеку служанку — молоденькую, испуганную и трясущуюся. Та поспешила подхватить ребёнка и бережно прижала его к себе.

Меня пронзила дикая мысль: они пришли, чтобы забрать Сережу, как предупреждала Дарья…

Кажется, я покрылась пятнами от ужаса. В голове пронеслось: уничтожу каждого, кто осмелится отнять моего сына.

Но служанка уложила Сереженьку обратно в колыбель, и я едва