Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— Жеребец-то уже здоровенный! — с уважением произнес, наблюдая это, Брихин. — Эй, вы, двое, что встали, помогите его милости… ну, живо! И десять плетей сверху за сквернословие.

А сам поймал за шиворот метнувшегося было к Патрику слугу:

— Назад, Йан МакГиллан, не твоего ума дело!

Вчетвером графа мигом растянули вдоль лавки, разоблачили от дублета, задрали рубаху, и свистнула, врезаясь в тело, первая плеть. Он не потерял сознания от бешенства, как в детстве, но вцепился зубами в край доски и молчал все время, пока сыпались удары. Ни рукой, ни ногой он не мог пошевелить, даже если б хотел. Кожа горела огнем, на спину лечь будет немыслимо, но дядюшкин экзекутор — человек умелый, ни одного следа не останется. По завершению сам встал, сплюнул опилки пополам с кровью из прикушенной от злости губы и сказал, натягивая рубаху, глядя на дядю в упор:

— Это была большая ошибка, ваше преподобие…

Джон Брихин без смущения выдержал этот взгляд:

— Ты дал мне обещание, не так ли? Граф должен держать свое слово. И тщательно выбирать себе женщин. От них еще дурные болезни бывают, кроме удовольствия, если ты не слыхал. Переоденься к ужину и спускайся в холл…

Дядя и племянник провели вечер за весьма светской, шутливой и теплой беседой, обсуждая особенности нравов и быта горцев в сравнении с лоулендерами. Патрик ни словом, ни жестом не дал понять, что спина болит почти нестерпимо, но сослался на дорожную усталость и рано ушел к себе.

Распутству Джон Хепберн предавался тем более вдохновенно, что во дни мира и спокойствия, вне интриг, противостояний, налетов, грабежей, военных единоборств, женское тело было единственным — и спасительным — вместилищем, куда епископ мог выплеснуть переполнявшую его бешеную жажду жизни. С томным вздохом девица приняла в себя фамильное достоинство Хепбернов, и епископ принялся объезжать подругу, не жалея сил, исторгая у нее тонкие сладкие попискивания, но неожиданно весь этот процесс был остановлен самым циничным образом. Железный Джон замер, не шевелясь, глядя прямо перед собой. В сонную артерию ему упирался острейший скин ду, подаренный графом Хантли любознательному кузену, и над ухом у епископа прозвучал вкрадчивый голос племянника, так похожий по интонациям и оборотам на его собственный:

— Ты больше не сделаешь со мной ничего подобного, дорогой дядя, или, Богом клянусь, я отрежу тебе яйца и засуну в задницу, яйца священнику все равно без надобности, а вот немного святости не повредит…

Кинжал, вовремя приставленный к горлу, как не раз говорил воспитаннику Джон Хепберн, способен поменять в убеждениях человека практически все, включая вероисповедание. Сейчас ему предлагалось на своей шкуре убедиться в справедливости этой аксиомы.

— Я не сделаю, — согласился Брихин, лезвие на горле чуть подавалось вверх-вниз от его дыхания. — А теперь пошел вон, если не хочешь присоединиться, конечно.

Патрик ухмыльнулся:

— Нет… но спасибо за радушие. Меня ждут.

На следующий день Брихин заменил в своих покоях мягкие войлочные ковры на скрипучие плетеные циновки, пояснив, что людям Господа приличествует смирять плоть. Но и руку больше на племянника не поднимал, это правда.

С тех пор и Патрик стал держать себя так, что стало понятно — робкое ученичество кончилось, но он готов считаться со старшим родичем, с учетом ума и опыта железного Джона. Два Джона Хепберна, молодой и старый, отковали какую-то часть его души под себя, и Рональд Хей, хорошо помнивший хищные ухватки епископа Брихина, и много лет спустя не удивлялся тому, как в определенных условиях — войны, обмана и блуда — третий граф Босуэлл мгновенно делается похож на своего младшего дядю.

От Хантли Хепберн вернулся не только более просвещенным, но и жадно стремящимся к светской жизни. Графу исполнилось пятнадцать, и он рвался в Эдинбург, раздразненный рассказами Джорджи Гордона. Брихин, уже рукоположенный владыка в своей епархии, ценил не только юношеский задор племянника, но и возможности, которые его душеведению представились бы в столице. Кроме всего прочего, имелась такая формальность, как вассальная присяга третьего графа Босуэлла королю Шотландии — и чем быстрей с ней будет покончено, тем лучше.

Именно последним аргументом Джон Хепберн и воспользовался в письмах к матери, объясняя их с племянником отъезд ко двору.

— А тебе не кажется, — услыхав о том, сказал брату Патрик Болтон, — что Джонни опять всех нас обвел вокруг пальца?

Но прежде отъезда надо было еще уладить дела приората, в частности, решить, кого поставить во главе Сент-Эндрюса. И тут железный Джон сделал совсем неожиданную вещь — написал в епархию Морэй…

— Вы уступите приорат Бинстону Морэю? — Патрик не поверил своим ушам.

— Ну, а что делать? Твоя судьба на юге, я из Эдинбурга уеду в Брихин. Жаль, конечно, но выбора нет. Да и потом, Морэй тебе еще пригодится, мерзавец он, конечно, редкостный, но у него есть шарм, у этого подлеца.

Прелаты не стеснялись в выражениях друг о друге.

— Если сейчас кинешь ему такой кусок, он поневоле будет тебе обязан.

— Точно нельзя найти никого другого?

— Наверное, можно… но не нужно. Морэй — подонок, но он — Хепберн, и черт с ним, что Бинстон. На самом деле, это не так мало значит.

— Да уж, городская управа не помянет меня добрым словом за такого преемничка… Но только после того, как мы уедем, — твердо заявил Патрик. — Не собираюсь смотреть, как он втискивает свою жирную задницу в кресла старого Джона…

— Понимаю твои чувства, — согласился с усмешкой Брихин.

32

Дорогой до Стерлинга Патрик вспоминал все то, что успел узнать о короле за последние три-четыре года — начиная от болтовни Гордона до емких и неромантических рассказов Брихина. Они ведь много говорили долгими зимними вечерами в Сент-Эндрюсском замке, дядя и племянник, один — глядя в огонь, другой — наблюдая, как на скалу внизу набрасывается бушующее море.

В тысяча пятьсот двадцать четвертом королева Маргарита — сомнительный ход — объявила сына взрослым, могущим осуществлять правление самостоятельно (понимай так, под ее руководством), и герцога Олбани попросили обратно во Францию. Однако, почуяв ветер перемен и запах жареного, в Шотландию немедленно возвратился неверный муж королевы Арчибальд Дуглас, граф Ангус… Когда Ангус подошел к Эдинбургу, разъяренная супруга велела открыть огонь из пушек