Баба Яга против! - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Что за шум… ой, и драка есть!

Вышла из лесу к мосту девица прекрасная в платье золотом да с косами красными, в венке кривом из ромашек. Золотая Рыбка была так горда, что смогла наконец сплести веночек!

Так и замер Змей Горыныч, слюнку сглотнув.

— Кто ты… красна девица?..

Ударил хвостом, да и… пригожим молодцем в черном обернулся. Вздрогнула Золотая Рыбка, румянцем заалела, косу снова на пальчик накрутила.

— Золотая Рыбка я… Дочь Царя Морского. Вышла на сушу искать свою судьбу.

— А я Горыня, богатырь, что горами качает.

— И мостом? — игриво уточнила Золотая Рыбка, указывая пальчиком на Калинов мост, что все еще шатался, после того как Горыня в облике толстого Змея на нем сидел.

— Ну… всем, — смутился Горыня. — И я судьбу твою нашел.

Сняла Золотая Рыбка с себя веночек, бросила тому, что судьбой ее назвался, молодец возьми да и поймай, и на волосы свои черные надел. Засмеялась Золотая Рыбка, подбежала к молодцу, в щеку его поцеловала, да в реку Смородину рыбкой нырнула — только блеснула.

— Ивашке моему поможешь? — вынырнула из вод речки черных.

— А который — твой? — указал Горыня на клубок борющихся молодцев.

И тоже обратно Змеем обернулся.

— Тот дурашка, что каждому кусту кланяется. Красный кафтан в мне неинтересен. А я в море воротиться должна, коли счастье свое сыскала.

Подошел Горыня вразвалку, разнял молодцев одним пальцем.

Ивана-царевича в сторону, как Рыбка велела, отставил.

— Ты… тут постой. А то съем. А ты, Ивашка, со мной иди, в зеркало поглядим на Ягу твою.

14. Подземные пещеры змеевы

Две монеты брось в огонь

И перо три раза тронь,

И жар-птица прилетит со мной.

Браво. Жар-птица.

Недолго Яся на полу сидела. Холодно на нем сидеть-то. Да и сидеть вместо того, чтобы что-то делать — это не выход.

Вскочила Яся на ногу свою больную и ногу здоровую, пальцами за виски схватилась и заходила, хромая, из угла в угол.

— Думай, Яга, думай… Нет флюгера чудесного, но что-то ведь можно сделать, чтобы попасть обратно в царство Тридевятое?..

Покосилась на фрукты заморские в мешке целлофановом для Кикиморы приготовленные.

— Пусти-и! — заорала под дверью кошка Мег. — Яга, пусти-и!

Подбежала Яга к двери, ее отворила. Кошка Мег белой стрелой в пятнах да и проскочила прямо в кресло. И начала устраиваться поудобнее.

— Мег, потерялся флюгер избушкин, — шепотом сказала ей Яга.

Кошка Мег отвлеклась от умывания и посмотрела на барышню то ли с упреком, то ли с удивлением.

— Не могу я теперь в Тридевятое царство попасть… — пояснила Яга для особо одаренных. — К Ивану.

Мег чихнула и отвернулась.

— Ну и ладно, — и вылизывать хвост принялась.

— Ну ты даешь! — всплеснула Яга руками. — Черная неблагодарность, а ну слезай с моего кресла! Как может быть «ну и ладно»?!

— Яга, чего беленишься? — лениво спросила Мег. — Хочешь к Ивану — иди к Ивану, держу я тебя что ли? Больно надо.

И снова чихнула.

— Хочу! Но как? — и показала кошке на балкон.

Только кошке Мег балкон интересен был сугубо с практической точки зрения: птичек посмотреть, погонять.

Хлопнула Яся себя по платью в досаде. И нащупала Иванову окарину. И вспомнила вдруг:

— Перо жар-птицы у меня ведь есть!

Вытащила из одного кармана платья окарину, из другого — перо жар-птицы. И сразу светло стало в комнате, как днем, даже еще ярче.

— Окарина мне вряд ли поможет… Но попробую.

И стала Яся дудеть на все лады. И слезы покатились по ее щекам, когда вспомнила она закат и свой полет на Вихре вчерашний. И Зельдину колыбельную вспомнить попыталась.

— Мег, люблю я его… И Вихрю. И Тихомиру… Там моя жизнь, и сомневаться теперь не об чем…

Мег лапой голову мыла.

— Ты вечно разводишь демагогию, — отвечала она. — Только не признаешься никому.

— Да ведь не бывает так, чтобы любить что-то вот сразу, с первого взгляда, и навсегда.

— Я тебя с первого взгляда невзлюбила, и правильно.

Яся расхохоталась.

— Ну да, невзлюбила. Всюду за мной таскаешься. Даже в Тридевятое.

Кошка Мег не удостоила Ясю ответом. Выгнула спину лениво.

— Полюбить и невзлюбить — дело разное. Ладно, давай перо попробуем. Как думаешь, если я жар-птицу позову, прилетит она?

— Балкон открой, — посоветовала кошка Мег.

Яся кошку послушалась — Вещему Олегу в прошлый раз было трудно — вышла на балкон и прошептала:

— С добром. Как Иван. «Когда в пропасть шагнешь…» Жар-птица, помощь мне твоя нужна! Прошу!

Сжала перо со всех сил, жмурясь. Ничего не произошло.

— Жар-птица, ну, очень надо, будь так добра!

И снова тишина. Только сирены скорой помощи вдалеке промчались.

Плюнула Яся, вернулась в комнату, да за свое «яблочко» села.

— Кикиморину не чета, — обернулась к Мег, открывая экран светящийся.

Но кошка Мег лишь залезла на спинку кресла над Ясиной головою и мурчать начала.

— Мы не сдаемся, — сказала Яся и почесала Мег под шейкой белой. — Кролик ты наш мягкий и пушистый. Думаешь получится у меня? М?

Кошка Мег встала лапами Ясе на плечо и потерлась головою о ее каре цвета пшеницы.

— Ты когда себе в голову что вобьешь, так всегда сделаешь.

И топтать плечо начала. Яся приласкала кошку Мег за голову.

— Спасибо.

— За что?

— Благодаря тебе я знаю, что все это правда было.

Мег фыркнула Ясе в ухо.

— Конечно, было. И клетка серебряная мне не понравилась. Я, например, в Тридевятое навсегда не хочу.

Тужила Яся, а печаль лапою когтистой сжимала ей сердце. Мягкое оно стало, живое. И больно было от того.

Достала Яся окарину, слезу отерла, нашла на ютубе песню Зельды для окарины.

— Сыграю и Ваньку моего вспомню…

Играла снова и снова, мастер-класс снова и снова пересматривая, пальцами по дырочкам снова и снова бегая. Исполнилась наконец духа упрямого да отважного и молвила:

— Может, найду я того продавца, что мне флюгер Тихомиры продал… Куплю новый, доберусь до Тридевятого… Это ж только поискать как следует надо.

Потерла перышко жар-птицы и окарину любовно. Застучала по клавишам.

— И обязательно мы снова встретимся. Иваны-дураки мне очень по сердцу, ошибалась я. Они заставляют мир гореть красками яркими, и даже выбираться из избушки с ними не страшно…

Снова потерла перо.

Хлопанье крыльев раздалось, кошка Мег на плече Ясином с громким мявом взвилась под потолок, а комната узенькая, увешанная фотографиями, озарилась таким светом, что и смотреть больно.

— Звала ты меня, Яся?

— Ну вот, — пожаловалась