Начать сначала - Ольга Баринова

Секретарь все понял по ее лицу и взял ее за руку.

— Наши господа, кажется, обо всем договорились… Тогда, может, и мы… — начал он.

— Молчите, — сказала Лизхен, покраснев. — Я должна подумать.

Но руку не отняла.

Незадолго до свадьбы Нина поехала в столицу по делам.

Купчиха фон Штольц организовала выставку фарфора, и Нина должна была представить новые сервизы лично. Ожидали саму королевскую чету.

Выставка прошла с оглушительным успехом.

Королева купила три сервиза — один себе, и два в подарок заморским родственникам. Король, присутствовавший на открытии, лично похвалил баронессу и сказал, что «таких мастеров корона должна беречь».

Ваше величество слишком добры, поклонилась Нина.

— Я просто справедлив, баронесса, — ответил король. — А справедливость — это лучшая добродетель.

После приема Нина решила прогуляться по городу.

Лизхен осталась в гостинице — к ней пришел секретарь герцога с целой стопкой книг и застенчивым предложением «выпить чаю». Нина не стала им мешать.

Она вышла на главную улицу, накинув теплую шаль.

Столица изменилась. Или она просто не замечала раньше?

Нина шла не спеша, разглядывая витрины, вывески, лица прохожих. Вечерний воздух пах жареным каштанами, дымом и чем-то сладким, наверное, пирожными из соседней кондитерской.

Она уже повернула к гостинице, когда у моста через ров заметила фигуру.

Человек сидел прямо на каменных ступенях, прислонившись спиной к перилам. Одет он был в грязный, драный камзол, который когда-то был черным, а теперь стал мышино-серым. Длинные сальные волосы падали на лицо. От него разило дешевым вином и немытым телом.

Нина хотела пройти мимо. Таких в столице было много — бывшие дворяне, промотавшие состояния, разорившиеся купцы, беглые крестьяне. Она уже сделала шаг, когда человек поднял голову.

И Ниночка невольно вздрогнула, узнав его.

Райнер.

Барон Райнер фон Торн, когда-то красивейший мужчина при дворе, младший советник короля, любимец женщин и хозяин ее судьбы. Сидел в луже на ступенях моста и смотрел на нее мутными, ничего не видящими глазами.

— Подайте, госпожа, — прохрипел он. — Сколько не жалко. Третий день не ел.

Нина замерла.

Она смотрела на его лицо — опухшее, с красным носом и отекшими веками. Руки его дрожали. На месте, где когда-то красовался рубиновый перстень — подарок ее отца, — была грязная тряпка, обмотанная вокруг распухшего пальца.

Он не узнал ее.

— Подайте, — повторил он. — Ради Всеблагих.

Нина молчала.

Она смотрела на человека, который сделал ее жизнь адом, и не чувствовала ничего, кроме странной, пустой тишины.

Она опустила руку в кошель и достала золотую монету.

— Держите, купите себе горячей еды, — сказала она спокойно.

Райнер схватил монету дрожащими пальцами, поднес к глазам, куснул край.

— Золото? — он поднял на нее мутный взгляд. — Настоящее золото?

— Настоящее, — кивнула Нина. — Всеблагие велят помогать ближним. Вам некуда идти?

Райнер покачал головой.

— Некуда. Меня все бросли... Имение продано за долги… — он махнул рукой.

— Мне жаль, — сказала Нина.

И удивилась тому, что это правда.

Не за него. Не за ту жизнь, которую он потерял. А за то, что человек может опуститься так низко, что перестает быть человеком.

Свадьба герцога и баронессы была пышной, сам король вызвался отвести невесту к алтарю.

В Гранфельде, в часовне у знаменитого родника мать настоятельница Северина обвенчала их с такой торжественностью, будто сочеталась сама королевская чета.

— Я свидетельствую перед Всеблагими, — сказала она, — что этот союз заключен по любви и доброй воле, а не по расчету и принуждению… Что в наше время редкость.

Никто не заметил, как в заднем ряду, у самого входа в часовню, появилась сухая сгорбленная старуха в тёмном платке. Она вошла бесшумно, будто соткалась из утреннего тумана, и встала за спинами крестьян.

Старуха смотрела на сияющее лицо Нины, на её руки, сжимающие герцогскую ладонь, и в её глазах светилась не то грусть, не то удовлетворение. Когда настоятельница провозгласила их мужем и женой, старуха чуть заметно кивнула своим мыслям, коснулась пальцами виска и бесшумно выскользнула за дверь, растворившись в солнечных лучах.

У крыльца её уже ждал немой старик.

— Она выполнила условие, — прошептала старуха, садясь в седло. — Она выжила. Она стала счастливой. Теперь амулет сделает своё дело.

Она тронула поводья, и лошадь мягко зашагала в сторону болот. Но перед тем, как скрыться за поворотом, старуха обернулась и долго смотрела на шпиль часовни, откуда доносился колокольный звон.

Внутри часовни, в алтарной нише, где стояли фарфоровые чаши для причастия — те самые, с «Морозной вязью», — одна из них, самая тонкая, на мгновение вспыхнула изнутри мягким белым светом. Тёплым, как материнская ладонь. И тут же погасла.

Лизхен, стоявшая рядом с секретарём, моргнула, посмотрела на чашу, но ничего не сказала.

Герцог поцеловал Нину — при всех, не стесняясь.

Крестьяне кидали им вслед цветы. Лизхен плакала. Олаф вытер слезу кулаком и сплюнул в сторону.

— Вот бабы, — сказал он. — Вечно ревут.

Но сам тоже шмыгнул носом.

А через год, в канун красной луны, Нина родила двойню.

Девочку и мальчика. Роды прошли на удивление легко, хотя Ниночка в тайне переживала – все-таки ей уже за сорок…

Девочку назвали Ингрид — в честь бабушки герцога, которая, узнав о беременности, приехала замок и лично привезла приданое для правнуков.

— Они оба далеко пойдут, — сказала пожилая дама, разглядывая младенца. — Сразу видно породу.

Мальчика назвали Николаус. В честь деда Нины, которого она помнила смутно, но имя считала сильным.

— Николай, — сказала Нина, глядя на сына. — Я буду называть тебя Николай, Николушка.

Герцог не спорил.

Он вообще не спорил с женой ни о чем, потому что она была права всегда. Или потому, что он ее слишком сильно любил.

Лизхен, стоявшая у кровати, держала Ингрид на руках и, по своему обыкновению, тихонько плакала.

— Ну что ты, — сказал секретарь, который теперь уже официально ухаживал за ней и привез в подарок книгу стихов. — Все же хорошо.

— Я от счастья, — всхлипнула Лизхен. — От счастья плачу.

Нина стояла у печи.

Было раннее утро, красная луна уже почти погасла, а солнце еще не взошло. В мастерской пахло глиной, дымом и чем-то еще – терпким и живым.

Она открыла