Там, где пожирают темные сердца - Виктория Холлидей

Мой взгляд скользит ниже, отмечая шею, более тонкую и сухую, чем у Кристиано, и плечи — узкие и резкие по сравнению с тяжелой, крепкой формой его брата. Мне доводилось видеть их рядом всего несколько раз, но я помню, что между ними было примерно три дюйма разницы в росте, причем Кристиано был заметно выше.

Я ловлю себя на мысли, что не знаю, испытаю ли когда-нибудь к Саверо то же притяжение, которое, похоже, ощущаю к его брату. И начинаю думать, а не в этом ли причина того, что я так остро чувствую к Кристиано... Потому что он не тот мужчина. Мужчина, которого я не могу иметь.

Я не видела его с того дня, как он сидел со мной, пока я писала картину. Это было больше недели назад. Саверо даже не знает, что я рисую.

Я снова смотрю в окно как раз в тот момент, когда мы въезжаем на гравийную стоянку у церкви Святого Августина. Я резко выпрямляюсь. Я не знала, что мы едем именно сюда. Из всех католических церквей Бруклина, почему эта?

У меня сжимается сердце. Чувства, которые я считала, что давно похоронила, начинают жадно рваться к кислороду.

Телефон Саверо с тихим щелчком закрывается, и он небрежно кладет руку поверх моей. Я опускаю взгляд на его пальцы, пытаясь понять, когда тепло пробьется сквозь кожу или когда внизу живота взлетят бабочки, но ничего не происходит. Хотя, с другой стороны, мое сердце все еще спотыкается от последствий этой травмы. Я не была в этой церкви пять лет. И я поклялась никогда больше не переступать ее порог.

— Подожди здесь пять минут.

Я киваю и встречаюсь с его глазами, надеясь найти хоть тень мягкости, но вижу только кремень.

— Мне нужно уладить кое-какие дела.

Дверь закрывается с чуть большим усилием, чем нужно. Кожа поскрипывает, когда я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, впервые заставляя их заполниться образом Саверо или Кристиано, чем угодно, только не воспоминанием о том, как я в последний раз была здесь, прощаясь с мамой.

Я не выдержу этого. Слепая паника сжимает горло, и я пытаюсь замедлить дыхание, вцепляясь кончиками пальцев в кожаное сиденье так, будто могу взлететь над ним.

Возьми себя в руки, — приказываю я себе.

Прошлое сейчас не имеет значения. Важно будущее. Моя семья — это все. Я концентрируюсь на дыхании, намеренно замедляю вдох, выдох, пока не начинаю ощущать себя почти нормально. Постепенно сжатие в груди ослабевает настолько, что я могу выйти из машины.

Другие скорбящие идут мне навстречу, с головы до ног одетые в черное. Я не узнаю никого из них. Я чужая на этих похоронах, равнодушная к судьбе покойного, без единой слезинки на глазах, только удивление тянет уголки моих губ.

Я опускаю вуаль на лицо и иду в том же направлении, что и остальные скорбящие, к входу в церковь.

Неожиданно я ощущаю его рядом, его тепло будто прилипает к моему боку, сердце бьется в такт его шагам. Его большие руки глубоко спрятаны в карманы, а дорогие туфли едва слышно щелкают по брусчатке.

— Мир Коза Ностры тебе идет.

С каждым шагом мое дыхание становится все более прерывистым.

— Ну, хоть это радует, — говорю я, вспоминая, как он никак не отреагировал на мое собственное заключение о том, чего теперь от меня ждут. — Я бы сказала, он подойдет любому, кто умеет носить черное и хранить пару секретов.

— Так мы снова вернулись к тайнам, да? — произносит Кристиано, и уголки его губ чуть подрагивают в улыбке.

Я слушаю его лишь вполуха, хотя его рука скользит по моей, испытывая мою решимость держать дистанцию.

— Разве секреты не то же самое, что и валюта в этом мире? — стараюсь сохранить легкий тон, хотя на самом деле мне трудно просто переставлять ноги.

— Верно. Но ты пока еще не часть этого мира, поэтому твои секреты мало чего стоят.

Я останавливаюсь и смотрю на него, хоть его образ перед глазами слегка расплывается и тает.

— Хочешь сказать, что мои секреты ничего не значат?

— Все зависит от того, кто спрашивает.

Те же самые слова, что он сказал мне в библиотеке, царапают мое терпение. Я прищуриваюсь.

— Я спрашиваю тебя.

Его глаза вспыхивают так, будто он только что наткнулся на момент, которого ждал всю свою жизнь. Он входит в мою орбиту, несмотря на то что я кружусь, оторванная от всего, потерявшая опору и настолько дезориентированная, что меня слегка тошнит.

— Твои секреты будут ничего не стоить только в том случае, если ты доверишь их не тому человеку.

Из моего горла вырывается короткий вздох.

Он не может знать.

У меня есть всего один секрет, и это он. Но он не может об этом узнать. Никто не может.

Осознание того, насколько глубоко я увязла, сталкивается с памятью о том, что я все еще застряла в собственной утрате.

Я снова начинаю идти и каким-то образом добираюсь до ступеней, где останавливаюсь внизу. Кристиано делает еще два шага, прежде чем понимает, что меня больше нет рядом. Он оборачивается и медленно проводит взглядом по моему застывшему силуэту.

— Пойдем, нам нужно зайти внутрь. Церемония вот-вот начнется.

— Я… я не могу, — слова срываются с моих губ. Я словно оцепенела от шока, ноги не слушаются.

Он оказывается рядом в одно мгновение.

— Что случилось?

Лоб покрывается липкой испариной, и я поднимаю дрожащую руку, чтобы стереть ее.

— Ты вся дрожишь. Тебе плохо?

— Эм… я в порядке. — Даже когда я это говорю, ступени перед глазами плывут. — Но, кажется, я не смогу зайти внутрь.

Я чувствую, как его большая ладонь мягко обхватывает мой локоть и направляет меня к скамье.

— Наклони голову к коленям.

Когда я не двигаюсь, его рука ложится мне на шею и осторожно склоняет вниз. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании, и постепенно в голове начинает проясняться.

Спустя несколько минут я поднимаю взгляд на двери церкви. Они уже закрыты.

— Черт, — шепчу я. — Мне нужно быть внутри. Саверо...

Я пытаюсь встать, но опасно качаюсь.

Руки Кристиано находят мои бедра и уверенно прижимают вниз, пока я снова не оказываюсь сидящей рядом с ним.

— С Саверо все будет в порядке. Он прожил тридцать два года без женщины рядом. Проживет и еще один день.

Я перевожу взгляд на Кристиано.

— Тридцать два? Я и не знала, что он на двенадцать лет