Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

заставила себя встретиться с ним взглядом. После того, как между нами не было ни одежды, ни тайн, это оказалось неожиданно трудно. Я врала ему в очень важном. Но как сказать правду, если она прозвучит как бред сумасшедшего?

Я видела его глаза — умные, внимательные. Он ждал. Не требовал, не давил авторитетом, просто ждал, когда я доверюсь ему полностью. И от этого мне становилось еще страшнее: ведь если я скажу правду, он наверняка решит, что я повредилась в уме.

Он отвел глаза первым, и я смогла наконец выдохнуть.

В повисшей тишине особенно громко прозвучал сухой щелчок костяшки о дерево.

— Итого, — провозгласила Софья, не поднимая головы от счетов. — Если ваши расчеты верны, Глафира Андреевна… Это что же получается? Тысяча с лишним отрубов в год на двоих? Пятьсот на сестру? Да я столько…

Она осеклась, глядя на итоговую сумму с почти религиозным трепетом.

— Только продавать-то это чудо где? Это ж целый воз конфет! Кто их съест?

Князь Северский потянулся к столу. Аленка тут же нацелилась на ножик для сыра. Настя рассмеялась и быстро соорудила мужу бутерброд с сыром и вареньем. Забрала дочь, отвлекая.

Князь неторопливо прожевал

— Положим, я первый куплю у вас партию. И сам с удовольствием есть буду, и, когда начнется сезон, подавать как конфеты на званых ужинах и балах. Да и соседи, распробовав диковинку, в очереди выстроятся.

— Это мелочи, — отмахнулась Софья. — А остальное?

— А остальное, — я твердо посмотрела ей в глаза, — поедет на ярмарку. В Великое Торжище. В том самом обозе, о котором мы говорили. Конфетный сыр не испортится в дороге, не растает, не прокиснет. Это идеальный товар для дальней торговли.

Софья молчала минуту, взвешивая риски и выгоду. Потом решительно ударила ладонью по столу.

— Договорились!

Варенька, которая все это время сидела тихо, как мышка, тут не выдержала и звонко хлопнула в ладоши, сияя так, будто это она только что заключила сделку века.

— Завтра присылай… давай на «ты», дорогая, раз уж у нас теперь общее дело.

— Для меня это честь. — Я поднялась и присела в полупоклоне.

— Да оставь, какие церемонии между своими. Словом, присылай завтра своего управляющего с бумагами да девок своих. Котлы и сырье я подготовлю.

Мы вышли во двор. У крыльца ждала наша коляска, а рядом — дрожки, в которые была запряжена гнедая кобылка.

Князь обернулся к жене, протянул руки, и дочка радостно перебралась к нему.

— Кирилл Аркадьевич, я бы хотел обсудить с вами одно дело. До развилки как раз успеем. Вы не против, если я проедусь в вашей коляске? С малышкой.

Стрельцов чуть приподнял бровь, но кивнул.

— Разумеется, ваша светлость.

Варенька оживилась, подмигнула Аленке, и та рассмеялась.

— Но кто будет править вашими дрожками? — спросил Стрельцов. — Вы сегодня решили приехать налегке, без прислуги?

— Да, по-семейному. А править будет Настенька. Она обожает сама держать вожжи, но с малышкой на руках это получается нечасто. — Князь улыбнулся жене. — Ты ведь не откажешь подруге в удовольствии прокатиться с ветерком?

— Конечно, — улыбнулась Настя.

Стрельцов внимательно посмотрел на нее. На меня. На безмятежную улыбку князя. Снова на меня. Едва заметно прищурился и укоризненно качнул головой — как свидетелю, который явно сговорился с другими, но доказать это исправник не мог.

Я залилась краской и потупилась, будто школьница, пойманная с сигаретой за углом, куда не смотрят камеры.

— Не смею спорить, ваша светлость. — Он подошел к дрожкам и помог забраться сперва княгине, потом мне. Снова обернулся к князю. — Однако я вверяю вашей супруге безопасность единственной свидетельницы по делу об убийстве Агриппины Тихоновны.

Еще один — долгий, слишком долгий — взгляд на меня.

— Очень прошу вас, Анастасия Павловна, не слишком увлекайтесь быстрой ездой. На дорогах нынче… ухабисто.

— Я буду осторожна, — кивнула княгиня. — У меня дочь.

Варенька не стала ждать, когда ей подадут руку — сама впрыгнула в экипаж. Приняла у князя Аленку, показала малышке «козу», и та залилась смехом.

Настя тронула вожжи, и дрожки покатились, не дав мне разглядеть, как садятся в нашу повозку мужчины.

Какое-то время мы ехали молча. Кобылка легко перебирала ногами. Я наблюдала, как уверенно Настя держит поводья — не напряженно, но и не расслабленно. Она выглядела как человек, который действительно умеет и любит править лошадьми. Я бы с удовольствием прокатилась верхом, но ни разу в жизни не правила даже телегой. Надо, пожалуй, научиться.

— Ты правда любишь править сама? — спросила я наконец.

— Верхом люблю больше, — призналась она. — Но и так тоже. У меня была машина дома.

— Но машина…

— Это другое, — рассмеялась она. — И все же… Вроде и есть что-то общее. А вроде и нет. Лошадь — не мотор, у нее своя воля.

Я кивнула. Помолчала, собираясь с духом.

— Настя… Виктор Александрович… Он правда понял? Про меня?

— Я ему не рассказывала. Но мой муж не дурак. — Она мельком глянула на меня и тут же переключила внимание на дорогу. — Думаю, он будет польщен, если ты сама ему откроешься. Он умеет хранить чужие тайны. Но если не готова — не стоит.

Я снова замолчала. Настя не торопила.

— Можно спросить кое-что личное?

— Спрашивай.

— К тебе приходят воспоминания… той, прежней Насти?

Она качнула головой.

— Воспоминания — нет. Иногда бывают сны, будто из ее прошлого. Но сны на то и сны — поди разбери, где реальность, а где выдумка. — Она покосилась на меня. — А что?

Я сглотнула.

— Мне кажется, я схожу с ума.

Настя ничего не сказала. Только чуть придержала лошадь, давая мне время.

— Флэшбеки, — выдавила я. — Яркие. Реальные. Как будто это моя собственная память. Мои собственные боль и страх. Иногда я не могу понять, где заканчивается она и начинаюсь я.

Настя долго молчала. Я ждала, пытаясь унять бьющееся в висках сердце.

— Ты помнишь, отчего умерла? — наконец спросила она. — Там, в прошлой жизни?

— Угорела. Пожар в доме.

— А здешняя Глаша?

— Похоже, тоже. Угарный газ от печки.

Настя кивнула, будто что-то для себя подтвердив.

— Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. — Она помолчала. — А прежняя Настя — от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.

Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.

— Память — это изменения в структуре нейронных связей, — задумчиво произнесла она. — По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… — Она поискала слово. — … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…

Я похолодела.

— Они остаются?

— Возможно. У тебя — у прежней Глаши — они просто