Отец моего парня - мой босс - Любовь Попова

рвутся всхлипы. Все тело, как натянутая струна, на которой он играет свою чувственную мелодию, давая забыть обо всем на свете, кроме яркого, всепоглощающего желания, пронзающего меня насквозь.

— Хочу, хочу… — Гоша так близко. Чувствую его тяжелое горячее дыхание на своей, покрывшейся испариной груди, на лице, губах. Он чуть поднимается надо мной, вдавливая членом в диван, рассматривая результат своих трудов и поднимая властный взгляд на меня.

Как же я рада, что он станет первым.

Сжимаю пальцы в кулаки, не понимаю, чего он ждет.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

— Начни пить таблетки, если не планируешь сменить фамилию в ближашие месяцы? — напоминает он об ответственности, а я только сейчас вспоминаю, что от секса бывают дети.

— Ты удивительно прагматичный.

— Кто бы говорил, маленькая сучка, — хрипит он, падая на меня всем телом, вжимая в диван, толкая язык в рот.

Тяжело думать об ответственности и последствиях, если Гоша каждым своим порочным действием выбивает землю из-под ног, роняет в бездну непривычных, невероятных ощущений. И мне не страшно, мне с ним ничего не страшно…

Обхватываю его голову пальцами, сжимаю густые волосы, пока он приподнимается. Слышу сквозь пульсацию в голове треск колготок, чувствую, как по голым ногам скользит прохладный воздух и тут же покрываюсь мурашками.

Стону ему губы. Его язык хозяйничает в моем рту. Обволакивает все своей сладкой слюной.

И то не поцелуй прелюдия. Это поцелуй секс. Жесткий и глубокий. Так умеет только Гоша старший. Властно увлекая в чувственный мир, в котором я просто забываю слово «нет».

У меня подкашиваются колени, поэтому я вынуждена схватиться за его предплечья.

Как же давно это было. Только он целовал меня так. Будто у меня во рту кто-то карамель разлил и его языку нужно собрать всё до капельки. Он целовал меня так, будто хотел съесть.

Я наконец стягиваю его рубашку, кидаю к той кучке, в которую уже скинули мою одежду. Глажу его выпуклые мышцы, царапаю, ставлю клеймо. Он мой. Он только мой. Как же мне нравится его плоский живот, твердый как камень. Мне нравится в нем все, и я хочу, чтобы он так же сходил с ума по мне, а иначе это все зря…

Гоша целует меня снова и снова, попутно избавляя от одежды. Вот уже на очереди трусики, которые он тянет, разрывая ткань и оставляя болезненный след,

— Теперь ты..

— Тоже порвать тебе трусы? — шепчу с улыбкой, а он резко переворачивается, чуть ли не скидывая меня с узкого дивана и вот я уже сверху, а Гоша в моем полном распоряжении.

— Я думала мужчины любят сверху.

— Хочу видеть тебя.

— Лентяй, — фыркаю, скольжу руками по широкой груди, плоским соскам и шикарному прессу. И вот наконец ремень, который я расстегиваю очень медленно, наслаждаясь тем, как тяжело дышит Гоша, как сжимает руки в кулаки и ждет, как я разбираюсь с ширинкой и достаю член, который выпрыгивает уже готовый к подвигам. Большой и твердый, он опасно дрожит, увитый выпуклыми венами.

— Мне кажется, что он в меня не влезет.

— Не попробуешь не узнаешь, — хмыкает Гоша, проведя по нему несколько раз, сдвигая крайнюю плоть, так что головка оказывается перед моими глазами по всей красе.

Я жду, что мне дадут поиграться с моей игрушкой, но Гоша сдавливает мои бедра с двух сторон, легко приподнимая меня над колом, который теперь стрелой смотрит прямо в горячую, истекающую влагой сердцевину.

— Гош, может еще поговорим?

— Хватит разговоров, — напрягает он пресс, поднимается, целует меня жадно, дико, совокупляя рот, пока член тычется в мое нутро. — Дыши...

Я качаю головой. Он слишком большой, а возбуждение выключили как по щелчку, но темнота в глазах Воронцова дает понять, что обратного пути нет. Только вперед, только вглубь. Жестко и до самого конца, срывая печать девушки и делая женщиной. Своей женщиной.

Я сжимаю губы, боль ярким огнем опоясывает тело. Я сдавливаю плечи Гоши и жду, когда распирающее ощущение, хоть немного сменит острую боль. Дышу часто, шумно, шепча.

— Варвар, по нежнее нельзя было? — но Гоши словно тут нет. Он сжал челюсти и закрыл глаза, погруженный в противоположное боли чувство безграничного удовольствия.

— Гош, — реву от досады. Ну как так, почему мужчинам все сливки. Он открывает глаза, довольно улыбается. — Перестань выглядеть таким довольным. Мне между прочим больно.

Он тут же хмурится, но улыбка стоит ему начать двигаться во мне, как довольная рожа все равно сменяет серьезную.

— Сволочь. Хоть бы вид сделал, как за меня переживаешь...

— Извини, просто я как будто под кайфом.

Глава 36. Георгий

Я варвар, это точно. Потому что не могу перестать двигаться внутри нее, потому что не могу даже дать ей передышку.

Меня ломает всего, словно от простуды. Ломит мышцы, сковывает спину, колотит как от холода. И все этот может прекратить только оргазм, который уже на подходе.

А все почему.?

Потому что член внутри, как в тесном коконе. Влажном, горячем и таком узком.

И с каждым толчком внутри ее болевые импульсы сжимают меня сильнее, словно стараясь раздавить, наказать, что посягнул на честь юной девчонки.

Она словно кара, от которой бежишь, но она все равно тебя настигает. И отказаться уже невозможно, потому что подсел знатно.

Еще несколько сильных, длинных фрикций под ее скуление и стоны, и меня скручивает от удовольствия.

Успеваю вытащить, вжимая член между нашими животами, чувствуя как несколько капель стекают по стволну. И дышу через раз, и сжимаю Машу со всей силы.

Позорище конечно, так быстро кончить, но меня оправдывает тот факт, что я старался закончить побыстрее и причинить ей как можно меньше боли.

Хотя я все равно эгоист.

— Живая?

— Да иди ты… — хнычет она мне в плечо, обнимает руками. Я опираюсь на спинку дивана, спускаю вторую ногу и поднимаю Машу на руки.

Несу в ванную. Легкая как пушинка, хотя это смотря чем заниматься.

В башке еще гудит, но я нахожу в себе силы отнести ее в свою ванную, посадить на столешницу.

— Ноги вот так оставь.

— Ага, вот еще. Ты же не гинеколог.

— Я ближе, чем гинеколон, — смачиваю полотенце и начинаю вытирать. Ее, себя. Маша отворачивается, кусает губу. — Легче?

— Может быть. Все равно ты подонок. Сам удовольствие получил, а я осталась без сладенького.

— Все будет, как только у тебя все там заживет, — оставлю ее ноги раскрытыми, заглядываю в заплаканные глаза. Не стану ей врать. Ничем хорошим это не кончиться. — Я хотел тебя уволить.

— Что? Почему?