Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

по ущербному весеннему асфальту и стараться не завидовать людям за стеклами других машин. Все они казались хронически счастливыми. С ними почему-то ничего дурного никогда не случалось. Почему именно ей не повезло с мужем? То есть везло, везло и перестало? Отчего умирала именно их любовь? Для Анджелы она всегда была служением и растворением. Но Михаил больше не разрешает ей предаваться этому упоительному занятию. Для него смысл любви – позволять. Как-то не очень благородно выходит. Теперь. А ведь раньше устраивало.

Она понимала, что с ней не то творится. В ее страданиях отсутствовало главное – она сама, верная, чуткая, жертвенная, несправедливо растоптанная тяжелыми сапогами. Ангел, которому злой порочный буржуй Мишка сломал оба крыла. Анджеле никак не удавалось внушить себе, что быть такой хорошей с любимым человеком – подвиг, за который он обязан награждать тебя материально, а тебе не возбраняется поощрять саму себя морально. Нет, она отдавала себе отчет в том, что всего лишь была собой. Наличествовала бы в характере какая-то сугубая мерзость, вряд ли удалось бы ее задушить ради комфорта мужа. Он разлюбил не героиню, а обычную женщину. И неловко было орать: «Как он посмел!»

Возможно, поэтому к концу пути в ней осталось единственное чувство – досада. Надоели куцые мысли и топорные ощущения. Все эти годы, выслушивая сплетни о чужих неверных мужьях и разводах, глядя на обманутых или покинутых женщин, Анджела с опаской и любопытством думала: «Если Мишенька уйдет, как буду выглядеть я?» Представить себе что-то помимо худобы и бледности не удавалось. Но одно юная Литиванова знала точно: ее лицо избежит пошлой маски оскорбленной добродетели. Не задерутся подбородок и нос, не станет нарочито жестким и пристальным или блуждающим взгляд, не сожмутся в рваную ниточку губы, только потому что ей, лишенной меркантильности, но исполненной утонченности, были доступны неземные переживания. А как же иначе? Ведь любовь свята. В лишенном ее человеке произойдет нечто грандиозное, невероятное, вряд ли совместимое с жизнью. Ей уже представлялось, что артиста Ивана она любила гораздо слабее, чем Литиванова. И ведь еле вернулась в реальность, испытав то, что никогда не сумела бы выразить…

Что ж, законный благоверный все-таки охладел. Свершилось. И разочаровало. В отчаянии из-за Вани, помнится, лилось много резкого, беспощадного света. Он освещал такое, чему и названия-то нет. И когда пришлось вызывать неотложку, ехать с десятилетним Аликом в клинику и ждать, пока удалят аппендикс, страдания и ужас матери были гораздо более яркими. А после звонка о том, что дедушка угодил в автокатастрофу, во внучке ночь напролет царили пустота и тишина. Но из-за боготворимого Мишеньки ничего похожего она не испытывала. «Семьсот с чем-то дней отравления пренебрежением мужа закаляют, – бормотала Анджела. – В итоге мне больно и скучно. Очень скучно».

Впереди замаячил родной коттедж. То есть высокий забор, за которым скрывался дом. До него опять удалось добраться. Объяснил бы кто-нибудь зачем.

6

Анджела поставила машину в гараж. Многие ее приятельницы до сих пор не верили себе, делая это: «Что угодно могло пригрезиться в совке, только не вождение как рутина. Вот дом из множества комнат, забитая тридцатиметровая гардеробная, путешествия по белу свету – норма. А руль, хоть убей, нет. Если бы нельзя было нанять водителя, пересели бы в такси через год-другой». Она недоверчиво усмехнулась, поднялась по внутренней лесенке во всегда освещенный холл и уставилась в громадное настенное зеркало. Недоедание и вынужденные прогулки сделали свое здоровое дело – отражение было явно моложе женщины, которая его изучала. «Вот тебе и идеальный вес, – удивилась страдалица, готовая лишь к варианту «краше в гроб кладут». – Сама рассчитывала по нескольким методикам, к диетологу обращалась, боялась заболеть и сдохнуть от голода, но удерживала. И, получается, была элементарно толстой! Воистину нет худа без добра. Значит, придется вообще ничего не есть. И пусть, уже все равно. Но теперь ясно, почему Стас вдруг заговорил о новорожденных. Подумал, одного ухода в моем возрасте недостаточно, чтобы быть такой… Хорошенькой? Юной? Тоже не важно. В общем, избытка декоративной косметики он на мне не обнаружил, но собственным глазам поверил. После чего решил, что я беременна. И, кажется, обрадовался, узнав, что не новое материнство причина свежести. Надо же, действительно объективно, так сказать, хорошо смотрюсь. Если начну рассказывать кому-нибудь про черную полосу в жизни, про ад, в котором я дышу серой, не поверят. Или обзовут ведьмой. Час от часу не легче. Выгляжу не хуже, чем соперница. Значит, беда не с внешностью. О, понятно, у барышни душа красивая. Но тут я пас. Самосовершенствование бесконечно. Скорее одряхлею вконец, чем догоню в развитии это прекраснодушное чудо с рыхлыми ляжками».

Ее натужная игривость горчила. Будто за Анджелу кто-то выдумывал глупости. Это означало, что психика не в состоянии выдержать запредельное напряжение. Приближался момент, когда женщине надлежало усомниться в том, что она видела Мишеньку с любовницей наяву, а не во сне. Затем, если бы мозг не успел отдохнуть, ей предстояло наконец догадаться обо всем. А именно: ранняя пташка была сотрудницей жилконторы, курьером интернет-магазина, или кого еще изредка удается залучить в дом до того, как жилец отправится на работу. И еще одно правдоподобное решение: девушка – неизвестная Анджеле соседка. Ладно, элитная проститутка, но вышла из другой квартиры, и наивный Литиванов подумал, будто соседка. Он был любезен, как воспитанный мужчина, – открыл дверь подъезда, пропустил даму вперед. Как правило, на этом этапе передохнувший биокомпьютер включается в режиме сарказма. И выдает картинку в деталях и цвете. Спасительные версии тускнеют, исчезают, и пытка начинается вновь.

Анджела этого еще не знала. В конце концов, она впервые увидела мужа с другой. Ее немного успокоило, что контуженое, изуродованное чувство юмора подавало признаки жизни. И через минуту тупости осенило – в такой форме его впору стесняться и прятать. Да, смотреться в зеркало было гиблой идеей. Литиванова вздохнула и направилась в малую гостиную.

На пороге ноздри уловили странный запах. Анджела тронула выключатель, обозрела интерьер и неприлично уронила челюсть. Так и стояла с открытым ртом, который хотя бы не заплясал, как левое веко. Низкий столик из карельской березы непринужденно держал на себе откупоренную бутылку белого вина, хрустальную ладью с персиками, яблоками и виноградом, тарелку с аккуратными маленькими кубиками сыра, два фужера и стройную вазу с водой. Все это было похоже на декорации для сцены «романтический ужин». Отсутствие людей в кадре создавало тревожную атмосферу. Чувствовалось, что героиню напоят, потом изнасилуют и выкинут на улицу.