Босс замедленного действия - Оливия Хейл

Мы останавливаемся на тротуаре и ждем его черный седан. Я покачиваюсь на каблуках, бабочки пляшут в горле.

— Ну… у него есть одна искупающая черта.

— Да, — говорит Картер. — Его жительница.

Я смеюсь.

— Спасибо. Но я имела в виду кое-что другое. Пожарную лестницу.

— Способ покинуть квартиру в случае пожара — не искупающая черта. Это требование закона.

Я толкаю его плечом своим. Он твердый, как кирпичная стена.

— Но это так по Нью-Йоркски. Для девушки из провинции я чувствую себя персонажем ситкома.

— Ты там сидишь?

— Иногда. Оттуда довольно хороший вид. И, ну… у меня есть бутылка вина дома.

Золотисто-карие глаза смотрят на меня сверху вниз. В них свет.

— Ты приглашаешь меня на бокал?

— Да, — говорю я.

— Что ж, тогда, — говорит Картер. — Я никогда не был так взволнован из-за пожарной лестницы.

ГЛАВА 14 Одри

Ноги Картера почти слишком длинные для тесного пространства за моим окном. Он вытягивает их, носки его лакированных туфель высовываются сквозь решетку.

— Разве это не отличный балкон? — говорю я. Я вылезаю следом с бутылкой вина и пледом под мышкой. Несмотря на непривычное тепло, в Нью-Йорке все еще ночь, и нам нужно будет оставаться в куртках.

— Да, — говорит он. — Фантастика. Это определенно причина не обращать внимания на четырнадцать других нарушений техники безопасности.

— Никаких придирок к моему жилью, пока ты гость, — строго сообщаю я ему.

Он поднимает руки, на лице полуулыбка.

— Прости, мелкая. Буду держать мысли при себе.

— Даже не думай об этом, — я протягиваю ему бутылку и сажусь напротив, с трудом умещая ноги в пространстве. Он наклоняется и, как будто это пустяк, как будто мы уже были близки, перекладывает их к себе на колени.

— Так лучше?

— Да, спасибо, — перила украшены крошечными гирляндами, единственным украшением, которое я добавила на пожарную лестницу. Это определенно не соответствует нормам и мне все равно.

Картер откручивает вино и не комментирует его низкое качество. Я угощаю владельца одной из старейших газет Америки бутылкой вина за шесть долларов. Я откидываюсь на перила и наблюдаю, как он наполняет два бокала.

Невозможность его присутствия здесь заставляет меня улыбнуться.

Он замечает.

— Почему ты выглядишь такой счастливой? — спрашивает он, протягивая мне один из бокалов. Но его глаза танцуют в приглушенном свете.

— Сама не знаю. Ты здесь, пьешь со мной это ужасное вино.

— Оно ужасное?

— Моя лучшая подруга купила его мне, когда я въехала, мы так и не выпили. Оно дешевое.

Он делает глубокий глоток, а затем приподнимает бровь.

— Пить можно.

— Ого. Я метила в дубовые нотки, но сойдет.

— Умница, — говорит он. Его правая рука ложится мне на икру, все еще лежащую у него на коленях. Связывая нас еще сильнее. — Ты не против, что я повел нас в тот самый бар, где мы встретились тогда?

Я качаю головой.

— Мы как бы замкнули круг, да? Вернулись туда, где все началось.

— Такова была идея, — признает он. — Я также подумал, что…

— Что подумал? — я подталкиваю его ногой, и его рука смещается. Перемещается на мое колено. — Скажи мне.

— Это не будет пугающим. Понимаешь, я не хотел, чтобы ты гипервентилировала в баре и нуждалась в каком-нибудь красивом незнакомце, чтобы спасти тебя.

Я усмехаюсь.

— Такое бывает?

— С одной моей подругой совсем недавно случилось, на самом деле, — говорит он. — Сегодня были только ты, я и алкоголь, я подумал, что никак не может быть, чтобы кому-то из нас не понравилось.

— Это было хорошее свидание. Даже отличное, — я чувствую себя храброй, полной жидкой смелости. — Я пригласила тебя на ночной бокал, разве нет?

Его глаза вспыхивают жаром.

— Да. Я признателен.

— Признателен?

— Может, неправильный выбор слов. Заинтригован, пожалуй. Определенно воодушевлен, — он смотрит на мои ноги, лежащие на нем, большой палец медленно движется по краю моего колена. Я чувствую это, даже через колготки. — Значит, ты думала, что я ужасен, когда мы встретились. Мой костюм выдавал во мне человека, которому нельзя доверять.

Я закатываю глаза.

— Я вообще не могла ясно мыслить. Я просто пыталась не оставить свой обед на полу от нервов.

— Верно. Орешки, вода, — тут он указывает на себя. — Спаситель. Наверное, я должен быть благодарен твоей панической атаке. Она дала мне шанс.

— Но ты не целился в шанс, — говорю я. — Разве? Я имею в виду, что ты подумал обо мне, когда мы впервые встретились? Будь честен.

Я была в том баре полной развалиной и не особенно любезна с ним. Помню, как отчитывала его за манеру разговора с барменом, когда он заказывал еще один напиток.

Улыбка Картера интимна.

— Ты не очень ясно видишь себя. Я замечал это и раньше.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты чертовски красива.

Я фыркаю.

— Ага.

— Я серьезно. Ты была такой и в тот вечер, знаешь. Большие глаза, острый язык и эти длинные вьющиеся волосы. Ты меня не знала, но говорила со мной так, будто знала. Мне это понравилось.

Я никогда не страдала от ложной скромности. Я выгляжу неплохо, если приложить усилия, но я знаю свои пределы. Довольно средняя.

Картер, кажется, читает мои мысли. Он делает еще один глубокий глоток вина, глаза все еще на мне.

— Ты мне не веришь.

— Это просто кажется… преувеличением. Ты — это ты. Красивый, высокий, богатый, способный. Я паниковала в баре.

— Ты видела меня, — говорит он. — Даже тогда.

Слова заполняют пространство в груди, согревают изнутри. Мог бы сейчас идти снег, а мне все равно было бы жарко, здесь, на этой пожарной лестнице с ним.

— О.

Он тянется к моему бокалу с вином и отставляет оба в сторону.

— Ты все еще видишь, знаешь. Рядом с тобой я такой, каким не был уже больше десяти лет.

— Я рада, — говорю я. — Никогда не будь другим рядом со мной.

Его губы изгибаются.

— Думаю, я бы не смог, даже если б попытался.

Мои кончики пальцев холодеют, обхватывая стальной прут перил.

— Что мы делаем, Картер? На самом деле?

Он захватывает локон моих волос и наблюдает, как тот проскальзывает сквозь пальцы.

— Мы проводим время вместе, — говорит он. — Узнаем друг друга.

— Но как же работа, — выдыхаю я.

Он улыбается.

— Я изо всех сил пытаюсь тебя соблазнить, а ты думаешь о «Globe». Мне нравится, как работает твой мозг.

— Не о газете, — говорю я. — Но о нас… и моей работе. Наших коллегах.

— Никто не узнает, — говорит он. — Твоя работа не пострадает.

— Мы никому не скажем?

Его дыхание