Дамир на мою голову или Вишенка на торте - Светлана Ивановна Серебрякова

— И вот, — из кармана Дамира, как из шляпы фокусника, появились две упаковки салфеток: влажные и сухие, и носочки. И все медицинские, все стерильные, все «правильные». — Думаю, за ширмой…

— Ты не отступишь?

— Нет, — Дамир усмехнулся, — поторопись, я жду. Платье можешь не снимать, будет достаточно избавиться только от трусиков.

Если бы взглядом можно было убить, или, как лазером, порезать человека, то от сексуального доктора, о котором я мечтала всего несколько минут назад, не осталось бы и мокрого места. Хотя нет, именно мокрое место бы и осталось. Ладно, чёрт с ним, осмотр, так осмотр, но потом уйду. И обижусь.

— Надеюсь, этот твой врач, «она»? Или «он»? Если второе, то я… — опасливо выглядывая из-за ширмы, я смотрела на Дамира.

— Думаешь, я смогу доверить тебя другому мужчине? Или вообще кому бы то не было? Я всё сделаю сам, иди сюда.

— Как, сам? Ты же хирург.

Но этот «хирург» уже сидел на стуле как раз напротив злосчастного кресла и раскладывал на специальном столике пугающие медицинские инструменты.

— Ты сомневаешься во мне? — в зелёно-карих глазах одновременно читались и насмешка, и упрёк. — Курс общей практики я прошёл с отличием, даже думал выбрать специализацией именно гинекологию, так что… Не тяни, малышка, я планировал ещё поужинать с тобой до дежурства.

Он откатился, давая мне возможность пройти к месту осмотра. Вот только легче мне все равно не стало. Я села на самый краешек, сведя ноги вместе и цепляясь за подол платья.

— Это, это неловко, я не могу. Ты, ты мой… мужчина, и мы спим вместе. Ну и встречаемся. И я…

Сильная рука обхватила правую лодыжку, приподнимая ногу, а теплые губы оставили влажный след на коленке.

— Я твой, твой мужчина, который по чистой случайности оказался врачом. Хотя, я в случайности не верю. Я мог оказаться кем угодно. Но тебе повезло, ложись, — но я медлила, хотя одна нога уже находилась в подколеннике и была зафиксирована мягким ремнём. — Я знаю тебя, знаю эту красивую вагину, знаю твой вкус. Расслабься, — ага, легко! Особенно, когда ты привязана к пыточному креслу, — можешь положить руки за голову, вот так, — губы Дамира легко коснулись тонкой кожи на внутренней стороне бедра. — Подожди минутку, поговори со мной, о чём угодно.

Я слышала, как шуршит, разрываясь, полиэтиленовая упаковка; как Дамир натягивает латексные перчатки; как легко, ненавязчиво, скрипят колесики стула. Только слышала, потому что упорно смотрела в потолок, кусая губу и чувствуя не столько напряжение, сколько возбуждение от происходящего. И это было как-то неправильно что ли. Ну, в моём представлении немного смахивало на сцену фильма из категории «восемнадцать плюс». А ещё было несколько кринжово от того, что от Дамира это моё состояние скрыть не получится.

— Немного покатаемся, — под негромкое жужжание мотора кресло дернулось и опустилось вниз на пару сантиметров. И тут же яркий свет от большой лампы вынудил меня прикрыть глаза ладонью. Ну всё, я была на виду, вся. Никуда не скрыться и не спрятаться. — Отлично. Теперь сделай глубокий вдох и выдох.

Не буду рассказывать обо всех манипуляциях, что совершал Дамир. Я старалась не думать о дискомфорте, сосредоточившись на ощущениях. Не таких уж и неприятных, скорее даже наоборот. И я чувствовала вибрации воздуха от довольной усмешки:

— А тебя это заводит.

Глупо отрицать очевидные факты.

— Да, — я сделала ещё один глубокий вдох, надеясь, что на этом всё закончится, — потому что это ты. Ну, ты понимаешь. Кстати, почему мы ни разу, дома?.. Эта твоя униформа и очки… Может как-нибудь?..

— Как-нибудь обязательно, а пока, — Дамир повернулся к стеклянному столику, возясь с какими-то инструментами, — можешь расслабиться.

— Всё? — я облегчённо выдохнула, вцепилась в металлические подлокотники, приподнимаясь и шевеля ступнями, — тогда развяжи эти штуки.

— Не всё, опускайся обратно, — мой строгий врач снова развернулся ко мне, но только уже встал, выпрямляясь во весь рост. Задирая подол платья до груди, он положил одну руку на самый низ моего живота и подмигнул мне: — Совместим приятное с полезным?

Спросить, что он имел в виду, я не успела. Один его палец легко проник в меня, кружа по стеночкам. Если каждый приём у врача был бы именно таким, то… Закатывая глаза и терзая губу, я со стоном выдохнула:

— Был бы ты гинекологом, я бы тебя убила, из ревности. О, да, пожалуйста, не знаю, куда ты там нажимаешь, но сделай так ещё раз. И не смейся…

— Поверь, мне не до смеха, — тёплые губы коснулись моей коленки. Дамир убрал руку с моего тела. Я чувствовала давление уже двух пальцев; слышала какую-то возню и не хотела, чтобы это прекращалось. — Такая невероятная, горячая, моя девочка.

Он наклонился, и его эрекцию не ощутить было невозможно. Всемилостивый Боже, как же справиться с этим? Наверное, это было недопустимо и неправильно, что я хотела секса сейчас, в этом кабинете, но…

— Мокрая, готовая, жаждущая, — губы Дамира обжигали своими прикосновениями. — Знаешь, какой самый большой недостаток этой клиники? — выгибаясь и подаваясь, насколько было возможно, ближе к нему, я мотала головой. — Здесь невероятно тонкие стены, поэтому ты должна быть тихой. Тихой, поняла?

— У меня не получится, — дыхание сбивалось, а перед глазами кружились разноцветные светлячки. — Лучше остановиться.

— Остановиться не получится. Потому что тебе нравится этот экстрим. И я хочу тебя. Хочу кое-что попробовать. Мы сделаем это здесь и сейчас. Помни, Милана, ни звука, — да он издевался. Как быть тихой, когда на меня разом обрушилось столько ощущений? Когда из-за частого сердцебиения и шума в голове я себя не слышала? Но Дамир не отступал, дразнил, распалял и медлил. — Лишняя смазка нам не помешает.

Я почти потерялась в эмоциях и впечатлениях, балансируя на грани сознания, и не сразу поняла, когда моей попки коснулся влажный и холодный палец. Пыталась увернуться, но боялась, что та невесомость, в которой я плавала, исчезнет, что пройдёт всё возбуждение. Но когда этот самый палец оказался внутри, распахнула глаза и уставилась на Дамира. Это не было больно. Это было неприятно, давяще и дискомфортно.

— Что ты?..

— Лежи спокойно, — его усмешку, — наглую, самодовольную, — хотелось не просто стереть, а выцарапать. —