"Лучший" папа - Виктория Вишневская

С трудом разлепляю глаза и замечаю на второй половине Тимура. Развалился звездой, руки в стороны, носик сморщил, ресницы дрожат. Милота. Это что же получается, мы вдвоём на кровати спали? А Лазарев?

Стараясь не шуршать, сползаю на край и заглядываю вниз.

А вот и босс! Скрючившись, завернут в простынку, валяется на полу. Хоть бы подушку взял, ей-богу! Потом весь день будет ныть, что у него шея болит.

Тихонько слезаю, подкрадываюсь и подкладываю ему под голову подушку. Но он, как назло, шевелится и открывает один глаз.

— А, это ты, вредитель, — сонно выдавливает из себя, снова закрывая глаза.

— Вредитель? — шепчу, боясь разбудить малыша. А Тим дрыхнет, хоть бы хны. Даже не шевелится. Хотя на улице петух опять орёт. Сколько можно, ты, неугомонный?!

Лазарев морщится, поднимается и садится, разминая шею.

— Посреди ночи меня спихнули, аж с кровати грохнулся, — бурчит недовольно.

— А… так это мы вас…

— Я что, дурак, на полу спать, когда у меня кровать есть? Но вам, видимо, тесно стало, — продолжает он, пыхтя и поднимаясь. — Я в душ на первый.

О, а я быстренько ныряю в ванную на втором этаже. Бессовестная, да. Спихнула босса и даже не извинилась. А что, выживает сильнейший.

Искупавшись, опять тырю футболку босса — на этот раз какую-то другую, мягкую, с таким же запахом свежего геля и… чем-то его. Заглядываю в комнату — на кровати уже и Тима нет. Спускаюсь вниз: из кухни доносится гомон, ложки звенят, пахнет блинами.

Захожу — там родители босса, сам Лазарев и Тимурка, который тянется к столу и помогает бабушке подавать тарелки.

Ну какая же милота!

— Доброе утро, — шепчу скромно, аж краснею за свой вид.

В ответ на меня обрушиваются радостные и громкие приветствия. Я отвыкла от такого. Нас с Ирой всегда двое, тихо, а тут — семейное счастье во весь голос. Я, испугавшись шума, быстренько ретируюсь в ванную, переодеваюсь в свои вещи и возвращаюсь.

— Ба, молочка, — протягивает Тимурка кружку.

— Ой, солнышко, а кончилось, — бабушка всплескивает руками. — Я ж вчера пюрешечку делала, а сегодня в блинчики пустила.

— Это плохо, — качает головой Ренат. — Он без молока капризный.

— Я не такой, — бубнит Тимур, надувая щёки.

— Ага, не такой, — Лазарев закатывает глаза и встаёт. — Сейчас схожу в магазин, куплю.

— Какой магазин? — пыхтит бабушка, вручая ему кувшин. — К соседке сходи, у неё молочко свежее. В магазине оно неделями лежит! У всех своё, а то, что у них на прилавках, скоро испортится. Не надо мне внука травить!

— Понял я, понял, — непривычно для босса примирительно говорит он и проходит мимо меня.

— Кирочка, сходи с ним, проконтролируй, — указывает уже мне. Я аж растерянно на месте подпрыгиваю.

— Есть, мэм, — отвечаю в шутку, разворачиваюсь на пятках и спешу за Лазаревым.

Семеню следом, невольно разглядывая его широкую спину и мокрые после душа волосы. Он бы хоть футболку накинул, чего ходит тут, мышцами своими светит… Сейчас всех тут соблазнит.

На улице пахнет травой и животным. Петух, конечно, снова орёт — ну вот прям артист утренний.

— Могла и не идти за мной, — пыхтит мужчина, захлопывая калитку и шагая к соседским воротам, а я догоняю, пряча улыбку.

— Ваша матушка сказала проследить. Я слежу.

Слышу, как он вздыхает. Подходим к соседям, Ренат нажимает на ржавую кнопочку звонка. Сразу, как по команде, загавкали собаки. Я рефлекторно прижимаюсь к Лазареву и хватаюсь за его руку. Сердце бух-бух. Коровы мычат где-то в глубине двора, куры всполошились и дружно начали кудахтать.

Стоим так пару минут, пока из дома не выскакивает запыхавшаяся женщина, румяная, в платке.

— О, Ренатик, привет!

— Здравствуйте, тётя Гуля. Нам бы молока! — он протягивает ей кувшин.

— Ой, Ренатка, пойдём-пойдём, — она отходит от калитки и машет, приглашая нас внутрь.

Идём по двору. Тётя Гуля щебечет, расспрашивает Лазарева про его жизнь, про меня тоже: кто я, откуда, мне сколько лет. А я тихонько плетусь рядом, стараюсь держаться в тени его плеча и боюсь увидеть собаку. Вряд ли у них тут все на цепи сидят… Бр-р.

Но всё благополучно: ни одна собака по пути не встретилась. Мы сворачиваем к большому сараю — ну прям как ангар. Что это вообще за место?

Внутри — запах сена. И две коровы.

Важные, жуют лениво, на нас поглядывают. Одна фыркает, недовольно хвостом машет.

Вот по любому я вчера в ваши какули угодила!

— Ну, смотрите, — тётя Гуля кивает на коров. — Выбирайте любую и доите.

Я стою, как громом поражённая. Лазарев… и доить корову?!

Я ДОЛЖНА ЭТО УВИДЕТЬ!

— А вы?.. — осторожно спрашивает Ренат.

— А у меня свинья рожает, — пыхтит она и поправляет платок. — Я побежала. Сами разберётесь, они полные, если что, молоко должно хорошо идти. Ладно, всё, мамке привет!

И её как ветром сдувает. Дверь хлоп — и тишина.

Мы стоим вдвоём, как дураки, пялимся на живность. Молчим. Тихо, как в пустыне. Даже, кажется, куры перестали кудахтать, только муха раздражающе жужжит где-то над ухом.

— Ну, давайте, — подталкиваю его к корове. А он с места не двигается.

— Не буду я, — бурчит и вручает мне кувшин. Эй! Зачем я его вообще взяла?! А, точно: чтобы не разбился. — Ты дои.

— С чего это я должна? — кидаю ему глиняный кувшин, как мячик. Уронит — сам виноват. — Вам сказали доить.

— Я что, дурак, корову за сиськи мять?

— А мне, то есть, нормально?!

— Ну, у тебя опыт-то уже был, — ухмыляется, кивая на мою грудь. — Знаешь уже, как жамкать.

Я без всяких сомнений отвешиваю ему подзатыльник. Наглец!

— А ничего, что у вас опыта в дерганье намного больше? — взглядом упираюсь в его штаны. — У вас, уверена, и размеры одни!

Он округляет от шока глаза, поглядывает на корову, наверняка сравнивая своё достоинство и её.

— Да у меня в три раза больше!

Да ну нафиг! Не верю!

— Дурак вы, Ренат Николаевич! А вам надо корову доить! Ради молока для вашего сына!

— Ни в жизнь! Я до магазина! — готовится уже повернуться, но я хватаю его за руку.

— А потом ребёнок ваш отравится и будет на туалете сидеть!

— Кишки почистит!

Да что за человек?!

Выхватываю у него посуду, сама иду к корове. Надоел! Сейчас я покажу ему, у кого из нас двоих стальные яйца!

— За этот поступок вы переведёте меня на удалёнку!

— Условия надо было диктовать до того, как сама согласилась, — самонадеянно произносит, явно почувствовав свою победу.

Я беру стульчик и одновременно мечу острый взгляд в Лазарева.

— Ладно-ладно, договорились, —