"Лучший" папа - Виктория Вишневская

— Ты оставила его у меня и уехала, — говорю громко, чувствуя, как пальцы сводит от желания ударить. Никогда не бил женщин — максимум шлепок по заднице. Но здесь… Готов переступить через свои принципы. — Маленького ребёнка четырёх лет. Бросила, толком ничего не объяснила. И теперь заявляешься и хочешь забрать его, как ни в чём не бывало?

— Да, хочу забрать, как ни в чём не бывало, — спокойно отвечает она, поправляя прядь и скользя по мне холодным взглядом. — Я благодарна тебе, что ты с ним посидел. На этом всё. Оно же тебе не надо, Ренат. Я же вижу.

— Не надо? — переспрашиваю, чувствуя, как в груди что-то щёлкает. — Спустя пять лет я узнаю о сыне! О забитом мальчике, который на каждое движение просит разрешения, который боится сам пойти в туалет. С синяками по телу. И ты хочешь, чтобы я так просто вернул его тебе и твоему муженьку, который при удобном случае ударит его ещё раз?

Её глаза блестят. Не от печали и не от обиды за сына. От стыда. И злости, что её этим стыдом ткнули.

Она поджимает губы, будто я переступил некую границу приличия. Взгляд становится острым, ледяным.

— Это не твоё дело.

— Теперь моё, — чеканю. — И я его тебе не отдам. Считай, освободил тебя от оков. Он будет жить со мной. Строй свою жизнь дальше, как хочешь.

— Ты охамел, Лазарев? Возомнил себя папашей года, посидев с сыном две недели из пяти лет?

— Что тебе мешает его отдать? — перебиваю. — Ты его не любишь.

— Люблю, — упрямо бросает она, не задумываясь. Но в голосе — пустота. Слово «для галочки», просто чтоб было. — И вообще, что я с тобой распинаюсь? Ты мне его отдашь. Свидетельство о рождении, все документы у меня. У тебя — ничего. Юридически ты никто, Ренат. И если прямо сейчас не отдашь ребёнка, я вызову полицию. Хочешь скандала? Хочешь, чтобы тебя забрали за похищение несовершеннолетнего? Я могу.

— Папа? — тоненько зовёт Тимур. Голос ломается от страха, как веточка под ногой.

Напугала его, дура. Его маленькие пальчики только сильнее впиваются мне в штанину.

— Тимур, — говорит Алина мягко-мягко. И судя по тому, что хватка мальчишки становится тисками, эта «ласковость» его пугает сильнее крика. — Собирай вещи, и мы поедем домой.

— Его дом — здесь, — говорю сквозь сжатые зубы. Прекрасно понимаю: вызови она полицию — у меня будут проблемы. А если я хочу забрать Тимура законно, мне эти проблемы ни к чему.

Ещё вчера я решил, что обращусь к юристу и сделаю всё возможное, чтобы отобрать ребёнка у матери. Думал заняться этим сегодня. Но она опередила — приперлась с утра пораньше.

— Тимур, — повторяет уже требовательнее, не слушая меня. — Я сказала: собирай. Вещи.

За спиной — тихий писк. Шмыг носом.

Я резко захлопываю дверь перед носом этой овцы. Дерево внутренней двери дрожит, звон в петлях отдаётся в груди.

— Эй, ты что творишь?! Я сейчас же вызову полицию! — её голос тонет за перегородкой.

— Вызывай, дура, — выплёвываю и разворачиваюсь к сыну.

Опускаюсь на корточки. При виде его личика внутри всё сжимается в кулак. Беру ладонями его пухлые щёчки — за эти дни они округлились от нормальной еды, тепла и заботы — и вытираю прозрачные слёзки, катящиеся дорожками.

— Тише, малыш, не плачь. Я тебя ей не отдам. Ты ведь не хочешь к маме?

Он всхлипывает — надрывно, судорожно, так, что мне хочется в эту же секунду собрать его вещи, взять на руки и уехать хоть на край света, лишь бы она не добралась. Хоть реально похитить — только чтобы не отдать.

Тимур трясёт головой. Понятно без слов: домой он не хочет.

— Лазарев, ты влип! — кричит Алина из-за двери, звякнув ручкой. — После этого ты алименты платить будешь, понял меня?! Я даю тебе последнее предупреждение: либо ты отдаёшь мне Тимура с его вещами, либо я звоню в полицию!

— Папа… — шепчет Тим. И тянется ко мне обеими руками, как к спасательному кругу.

— Я здесь, — отвечаю ему тихо. Встаю, подтягиваю его на руки, чувствую, как он вжимается в меня всем маленьким телом, как стучит его сердце. Мой сын. Мой. И я его не отдам.

— Иди пока умойся, хорошо? — мягко прошу его, стараясь улыбнуться, хотя внутри всё сводит.

Он кивает и тяжело шаркает в сторону ванной и, кажется, даже закрывается там, будто боится, что мама сейчас вломится и выдернет его за шкирку.

Я, пользуясь этой паузой, выуживаю телефон. Нервно вышагиваю по гостиной и набираю номер. Звоню своему хорошему другу, юристу. У него целая команда таких же гениев, и у каждого своё направление.

Сейчас мне плевать на репутацию. Хоть пусть завтра пестрят заголовки, хоть обвинят в похищении — всё равно. Я даже дело заминать не буду. Работа — черт с ней. Родная кровь и сын — вот что важно.

— Нестеров, — сухо отзывается в трубке знакомый голос.

— Савва, спасай, — выдыхаю, трясусь изнутри, хожу кругами по комнате и нервно тру макушку. Коротко, сбиваясь, докладываю, пока эта… мымра не подняла на уши весь дом. Я хоть ментам на лапу готов дать — лишь бы убрали эту сумасшедшую. Хотя… они же могут быть принципиальными. А, у меня же Гриша! И что с того? Он вообще другим районом заведует, и должность у него не такая влиятельная.

— То есть в будущем ты хочешь стать его единоличным опекуном?

— Отцом, — поправляю его.

— Суд можно выиграть, особенно если есть доказательства, — он говорит размеренно, будто раскладывает по полочкам мой хаос. — Если хочешь быстро и со стопроцентным выигрышем — отдай сейчас. Заявление в полиции на тебя может только усугубить. Не забывай, что при жалобе на мать, скорее всего, его определят в детский дом до выяснения обстоятельств и вынесения решения. Твоя импульсивность выйдет боком не сейчас, а позже, когда разбирательства затянутся, как и жизнь ребёнка в тех… неблагоприятных для психики условий.

— Я пообещал ему, что не отдам, — слова ломаются. В висках стучит. Из ванной слышно, как он фыркает и шмыгает носом — старается не плакать.

— Решай сам, Ренат, — тихо, но твёрдо отвечает Савва. — Ребёнок твой. Я лишь говорю, к чему это может привести, с юридической точки зрения. Если будем работать, рекомендую пока удержать обещания на словах и вернуть матери. Потом встретиться, подать заявление и ждать. Мы