"Лучший" папа - Виктория Вишневская

— Я надеялся, что побуду один после двухнедельной суеты, — бурчит он, но голос у него усталый, не злой.

Он говорит так, будто хочет отдыха. Но я же знаю: уйду — начнет себя изнутри есть, совестью давиться. Что отпустил малютку.

— Не надейтесь, — скидываю туфли, устраиваю ноги на диване и вытаскиваю рабочий планшет. — Придется терпеть.

Сегодня я не оставлю вас одного, Ренат Николаевич.

Глава 33. Ренат

Спустя несколько дней

Барабаню пальцами по столу, и ловлю себя на том, что иногда задерживаю дыхание. Жду звонка от Нестерова. Четыре дня уже прошло с момента передачи заявления. Мы подсуетились, занесли куда надо — процесс вроде бы ускорился. Лишь бы малыш меньше жил в семье этих… дегенератов.

Обещали информацию через три дня. Прошло четыре. Сидеть на месте не могу — стул жжёт.

Мысли всё время о Тимуре. Как он там? Кушает ли нормально? Не забывают ли укрывать? Укладывают ли вовремя? Ночник включают? Он же темноты боится… А молоко? Ему же надо тёплое, не холодное, правильно подогретое.

Телефон вздрагивает в кармане — я вместе с ним. По спине бегут мурашки. На экране — Нестеров.

Подхватываю трубку так резко, что она едва не выскальзывает из пальцев, прижимаю к уху.

— Да? — спрашиваю, и сам слышу, как в голосе скребётся нетерпение.

— Привет, я с новостями. Процесс запустили.

Выдыхаю. Это не то, что я мечтал услышать, но и это — уже что-то. Хотел чего? Чтобы сказали: выезжайте, забирайте сына? Так не бывает.

— Следователь сам соберёт характеристики у соседей. Наша ему не нужна. Он верит, что она настоящая, но исключить фальсификацию не может, — ровно произносит Нестеров.

Понимаю.

— Я чем-то могу помочь?

— Попроси записи у консьержки. В тот день, когда она притащила ребёнка и сбежала. И ещё желательно несколько фрагментов за последние две недели, где видно, как вы заходите домой. Чтобы были основания для жалобы: оставила ребёнка у незнакомого мужчины и свинтила.

— Не у незнакомого. Я его отец, — хмурюсь, слова царапают горло.

— Это мы позже приложим к делу, — спокойно отвечает он.

— Ладно, понял. Что-то ещё?

— Да. Есть две плохие новости для тебя.

Меня будто выворачивает. Мысленно готовлюсь к тому, что мне его не отдадут. Но принять не могу. Скажите, что этого не будет?

— Какие?

— Первая: ребёнка изъяли. До разбирательств направили в детский дом.

Сердце в кашу. Будто сорвалось с крыши и шмякнулось о бетон — в лепёшку. Желудок сводит, пальцы леденеют. Вижу Тима перед глазами — маленький среди толпы чужих, громких детей, где каждый толкается локтями, где чужие руки и чужие голоса.

А он же скромный! Забитый, блин!

— С одной стороны, это хорошо, — продолжает Нестеров. — Дело пошло. Но тебе как отцу… тревожно будет, это понятно.

Я уже сижу как на иголках, стул превращается в ежика.

— Вторая новость… — он запинается, — на момент изъятия ребёнка…

Тишина разрастается, как чёрная дыра. Я не хочу слышать дальше, но мне надо.

— На нём были синяки, — договаривает он.

Ладони сами сжимаются в кулаки так, что хрустит кожа. Зубы впиваются друг в друга, скрежещут. В висках стучит.

Тварь. Что за тварь эта Алина? Сама ударила? Или развела руками, пока её хахаль поднимал руку на моего сына?

— И хоть это прозвучит эгоистично, — осторожно говорит Нестеров, — но это поможет делу. Очень поможет, ускорит.

— А если она скажет, что это я его бил, пока он был у меня?

— Вероятность есть, но я не думаю, что она сделает это. Кто признается суду, что бросил ребёнка на две недели? За такое прав не лишают, особенно, когда ребёнок сыт, здоров и сидит с кем-то, но выносят предупреждение, если ты подашь жалобу. Второй косяк может стать решающим. По-хорошему, тебе сразу надо было позвонить мне и обратиться в ПДН.

Может быть. Но я с детьми дела не имею. Я даже не знаю, как расшифровывается ваш этот ПДН!

— Просто доверься мне и не переживай. У меня два сильных специалиста по таким делам, девяносто процентов дел мы выигрываем.

— Я понял, — выдавливаю я. — А где Тим сейчас? Я могу к нему съездить?

— В десятом детском доме. Скорее всего тебя не пустят: ты не являешься родственником. Нужны документы и разрешение. По обычному ДНК-тесту ну пустят.

— Как всё заморочено… — выплёвываю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я могу попробовать выбить разрешение. Но это не на день и не на два. Неделя, может полторы. Есть вероятность, что его дадут только под конец дела.

— А что делать? — выдыхаю. — Делай. Мне надо с ним увидеться.

Последний наш разговор не выходит из головы. Я обещал — и исполню, чего бы это ни стоило.

* * *

— Пап… — Тимурка выходит из ванной. Уже не плачет, но глаза всё ещё блестят, а щёки красные, как после мороза. От голоса матери за дверью и резкого пинка дверь дрожит, а он вздрагивает всем телом. У меня внутри всё холодеет. Я отключаю телефон и стараюсь понять, как поступить: по совести или по закону.

Опускаюсь на ковёр, сажусь в позу лотоса — будто так мысли станут ровнее. Надо включить голову, а не рваться в бой на эмоциях.

Сначала — с сыном. Он ещё маленький, но я не хочу быть предателем в его глазах.

— Иди сюда, — тихо зову, похлопывая рядом. Он почти летит ко мне, плюхается напротив и старательно копирует мою позу, поджимая ножки. Тёплые, тонкие плечики сами оказываются в моих ладонях. Хочется спрятать его от всего мира.

— Ты хочешь остаться жить со мной?

Он кивает. Чётко, без паузы, будто это самое простое решение на свете.

— Я говорил с одним дядей, который шарит в этой теме, — говорю с ним по-детски. — И чтобы в будущем ты без проблем переехал ко мне от мамы… Мне нужно на пару дней вернуть тебя ей.

Говорю это, а у самого кошки на душе скребутся. Тяжело, чёрт возьми. Тяжело до тошноты, до дрожи в пальцах. Вижу, как у него дёргается маленький носик, как он прячет глаза, чтобы не заплакать.

— А потом я заберу тебя у неё. Легально, с документами. И нам больше не придётся расставаться, слышишь?

— Не хотю к маме, — мотает головой.

— Понимаю, сыночек, — глажу его по плечам и сам едва сдерживаю слёзы. Взрослый мужик, возьми себя в руки! — Но если я сейчас этого не сделаю, возможно, мы больше не увидимся. Никогда.

От испуга он хватается за